Владимир Кулаков – Песочные часы арены (страница 23)
Режиссер ходил с хронометром, давал задания, распределял, кто кому и когда помогает. Звучала фонограмма. Все посмеивались, бегали от сцены в нарисованные квадраты гримерок и назад, размахивали руками, сучили ножками, изображая своих персонажей и что они, якобы, снимают-надевают костюмы. Всё пантомимически-теоретически. Костюмов пока еще не было. Мерки только сняли, и что, когда и как – застыло немым вопросом на губах у всех. Но времени впереди, казалось, еще было навалом – три недели с копейками, точнее с центами…
Первую неделю под сводами ангара находились целыми днями. Сюда же привозили еду. Условия были приличными – все удобства в шаговой доступности. На улице палящий зной, тут – кондиционеры, душ. Мечта!..
Спектакль рождался в муках. Видимо, он пока был мало понятен и самому режиссеру. Ему явно очень хотелось, но как-то не очень моглось. Это чувствовали и артисты. Они пребывали в расслабленном состоянии. Свои номера каждый из них в любой момент отработает с закрытыми глазами, разбуди среди ночи. Что-то там сыграть, дурака повалять – в легкую – все мастера, не первогодки! Творческие муки были проблемой постановщика.
Периодически коллектив накрывало мощными взрывами трудового подъема, когда режиссера осеняло. Муза к нему врывалась неожиданно, как жена, которой сообщили о любовнице. Из-за этого коллектив изрядно штормило, хоть он еще и не вышел в открытое море. Зато происходящее быстро всех знакомило, сплачивало. Что может быть вернее – «дружить против кого-то»…
Спектакль по задумке назывался «Jungle fantasy» – фантазия джунглей. Персонажи – насекомые, животные, пернатые, растения. Все взаимодействуют, совершают поступки, рождают какой-то сюжет. А вот с последним, как раз, была беда. Пока никто ничего не понимал. Всем нужно было работать свои номера, участвовать в номерах коллег, танцевать, играть замысловатые веселые сценки. У каждого предполагалось до десятка выходов за шоу. Это настораживало…
Со временем что-то начало вырисовываться. Режиссер выдохнул, приотпустил вожжи. Под боком пляжи Майами, океан-море синее. Выдали аванс – гуляй не хочу.
Во вторую неделю репетиций все успели изрядно обгореть, деньги промотать и крепко подустать. Суета ушла, веселье сменилось деловой неторопливостью, надо было рассчитывать силы – впереди пять месяцев контракта…
Режиссер нащупал свою гениальность. Сюжет день ото дня прибавлял в творческом весе, рос, как на дрожжах. Нагрузки возрастали. Всем стало понятно, что этот американский Мальчиш-Плохиш придумал для каждого такое, что «это будет не легкий бой, а тяжелая битва…»
Витька Рогожин со вздохами морского невольника, которого отдают на галеры, подытожил, что в Атлантике их ждет «Брушиловский прорыв». Вкалывать придется по-черному. «Во время Брусиловского прорыва, Паша, шансов у нас выжить было бы больше…»
Глава двадцать седьмая
Пашка после утренней изнурительной репетиции лежал на прохладном полу ангара и блаженствовал под легкими струями кондиционера. Что-то зашуршало, зашелестело, и раздался голос, полный обиды, на этот раз Грустного Рождера.
– Ну? И как я тебе? – Витька, растопырив руки, стоял, хлопал глазами и едва не пускал слезу. Он поворачивался по кругу, смешно кривя ноги. – Как думаешь, кто я?
– Педик из Булонского леса. У нас намечается гей-вечеринка?
– Я – «Синяя Птица Счастья», мать ее!
– А я думал – скунц! – Пашка гнусаво процитировал известного российского комедианта. Перед ним стояло Нечто, обтянутое синим трико, с длинными несуразными голубыми крыльями, сжирающими длину Витькиных стройных ног, с загнутым кверху пушистым хвостом, словно намек на эрекцию, но почему-то сзади. Венчало все это золотисто-голубое жабо, которое делало голову Витьки непропорционально маленькой. А клюв-шапочка вызвал бы хохот даже у закоренелого ипохондрика.
– Как я в этом появлюсь на людях? Не говорю уже о том, как в этом стоять на руках!..
– Костюмы привезли? – Пашка оживился. Ему тоже предстояло примерить свои, согласно его персонажам. Он отправился в костюмерную.
В просторной зале царил гвалт, смех, возмущенные вопли. Артисты шоу напяливали на себя привезенное добро, охали, комментировали. Вокруг них сновали с иголками и мелками в руках те, кто шили эти шедевры. Режиссер стоял мрачный, с непроницаемым лицом. Он зеленел, видимо собираясь играть антипода Витьки – «Зеленую Птицу Тоски». До отлета на корабль в Германию оставалось чуть больше недели…
Пашке в самом начале шоу предстояло выходить в костюме носорога. Это был объемный комбинезон с огромной головой, которая упиралась в плечи на специальных подставках. Рог больше напоминал гигантский фаллос, нежели боевое оружие животины. Какой-то неведомый бутафор довольно однобоко вложил свои грезы в эту работу…
– Пашка! У тебя там на лбу что-то выросло! – Синяя Птица впервые за последний час улыбнулась.
– Да пошел ты! – сдавленно раздалось из недр головы с выпученными глазами. Дышать там было нечем. Пару минут до обморока протянуть было можно, но не более. На ум пришла идея в перспективе лишить носорога не только зрачков, но и глаз как таковых, тем самым спасти от асфиксии жизнь основной пчеле шоу. Да и обзора прибавилось бы, чтобы не затоптать соседствующую флору с фауной.
Подошедшему режиссеру Пашка задал вопрос, мол, откуда в джунглях носорог? Оказывается, есть такой – суматранский. До этого Пашка знал только суматранских тигров. С ними в цирке работал Николай Павленко. Пашка кивнул в сторону двух зебр. Эти тоже по джунглям скачут? «Самец», Джеронимо Гарсиа, был из Мексики, его «непарнокопытная» подруга Джессика родом из Австралии. Когда Пашка с ними знакомился, его сердце подпрыгнуло, словно спортивный кар на кочке, услышав до боли знакомое имя…
На Пашкины вопросы режиссер скривил лицо. Весь его вид говорил: «Не пей кровь! Без тебя тошно! Фантазия – она и есть фантазия, хоть в Африке, хоть в джунглях!»
Костюм пчелы Пашка примерил без проблем. Все село почти идеально. Облачение являло собой гибрид скафандра космонавта и беременной, в полосочку, королевы цветочных лугов. Каркас был жестким, царапал плечи, но жить было можно. Пашка попробовал пожонглировать. О-па! Руки не сходились. Надо будет вырезать на груди, чтобы левая кисть поздоровалась с правой…
– Говорил тебе, не связывайся с «Билайном», – Витька, переодевшись в человека, комментировал Пашкины облачения.
– Твой провайдер не лучше…
Дело дошло до костюма розы. Это был облегающий комбинезон с шипами во всех местах и цветами, где только было можно и нельзя. Перчатки – бутоны, воротник – бутон и на ногах тоже бутоны. Ярко, красочно – не забудешь! «Хоть сейчас на панель…» Сдержанный Пашка, сквозь зубы, подбирал остатки приличных слов, все это примеряя. Ради двадцати семи секунд на сцене нужно будет это пять минут натягивать на себя, и никто тебе здесь не помощник. «Ладно, со временем растянется…»
Вокруг сновали божьи коровки, пауки и паучихи, порхали райские птички, скакали разъяренные мексиканские кузнечики из номера «икарийские игры», которым нужно было исполнять сложнейшие акробатические трюки, а тут ни стать ни сесть! Все это гудело на разных языках, психовало, материлось. Это был великий день творческого озарения и прозрения в предчувствии великого позора…
В течение двух бессонных суток портные и бутафоры всё переделали, что-то перешили, и коллектив в трудовом порыве, подгоняемый режиссером, устремился к новым творческим вершинам…
Надо было все начинать сначала. Без костюмов было легко и весело. Теперь же, в условиях суровой реальности, никто в отмеченное время не укладывался. Как ни прибавляли в темпе, как ни бегали, ничего не получалось. Языки пионерскими галстуками у всех висели на плечах, многие были близки к суициду – океан вот он, хочешь – топись, хочешь – зови акул. Все поняли, почему их шоу назвали «Джунглями». Стало понятно – до конца контракта не каждый дотянет. Выживет сильнейший. Или незаметный. Все кивали на тихого ирландца Раяна. Он был только жуком. Ему не надо было переодеваться. Он никуда не торопился, все шоу ходил по сцене и самозабвенно играл на скрипке. «У-у, жучара!..»
По-новому распределили, кто кому помогает в облачении и ассистирует в номерах. Через два дня сумасшествия что-то начало получаться. Первый раз за все это время удалось уложиться в тайминг.
Костюмированная флора и фауна едва стояла на ногах и дышала. Режиссер понял, что творческий потенциал «Джунглей» иссяк, как и его личная фантазия. Дело шло к физическому вымиранию его букашек-таракашек, как во время испепеляющей засухи в Африканской саванне. Посиневшая от усталости «Синяя Птица Счастья» сидела с несчастным видом. Она опустила крылья и повесила клюв. Витька, железный Витька, казалось бы, закаленный «Дю Солеем», заметно похудел, осунулся и еле-еле жал свои стойки. Пашкина пчела тоже имела вид, как после Великого поста. Такая пчела вряд ли куда могла улететь и добыть меду. Остальные выглядели не лучше. Режиссер сжалился и напоследок объявил два дня выходных. Прозвучало коллективное предсмертное «ура…»
Глава двадцать восьмая
Роджер взял напрокат авто, и они решили съездить в Орландо, в Витькин американский дом. Там квартирантом жил знакомый болгарин. Работал он в местном Диснейленде. Платил за Рогожина положенные налоги, жил – не тужил. Дом был под присмотром, у Роджера душа на месте.