Владимир Кудрявцев – Избранные труды (сборник) (страница 10)

Сторонники различения «формальных» и «материальных» преступлений считают формулу ст. 10 УК неполной. Они предлагают дополнить ее с учетом вины в «формальных преступлениях» указанием на предвидение общественно опасного действия или бездействия. Но что значит предвидеть и желать совершения общественно опасного действия? Всякое человеческое действие волимо, то есть целенаправленно, мотивированно, иначе предвидимо и желаемо. Неволимое действие – не действие вообще. Справедливо писал А. С. Никифоров, что неправильно говорить о психическом отношении к действию. Психическое отношение само есть элемент деяния, и сказать, что оно есть отношение к деянию, значит, в частности, сказать, что оно есть отношение к самому себе… Поэтому нам представляется единственно правильным говорить о психическом отношении деятеля только к общественно опасному результату его действий»[83].

Если же понимать предлагаемую формулу как предвидение общественно опасного характера действия (бездействия) и желание его совершения, то предвидеть общественно опасный характер действия, значит предвидеть последствие, на причинение которого оно направлено. Только в направленности на причинение ущерба социалистическим общественным отношениям состоит общественно опасный характер всякого преступного действия (бездействия).

Своеобразное решение проблемы «формальных» и «материальных» преступлений дают В. Г. Макашвили и Т. В. Церетели. Они с полным основанием отрицают существование беспоследственных, безвредных преступлений[84]. Преступление не может не иметь общественно вредного последствия потому, считает Т. В. Церетели, что это противоречит сущности преступлений, как общественно опасных посягательств, на правоохраняемые объекты, а также потому, что это противоречит и понятию преступного действия: если есть причина – действие, то должно быть и следствие – преступный результат[85].

Отправляясь от этого правильного положения, авторы, однако, признают целесообразным деление преступлений на «формальные» и «материальные». Они различают последствия в «широком» и в «узком» их понимании. «Нанесение вреда социалистическим общественным отношениям является последствием в широком смысле слова», – пишет Т. В. Церетели[86]. Последствие же в «узком смысле слова» – это конкретный ущерб, предусмотренный каждым данным составом преступления. В составе убийства – это смерть человека, в составе телесных повреждений – соответствующие изменения в организме человека и т. д. В. Г. Макашвили считает последствием в «узком смысле слова» «нанесение определенного вреда предмету посягательства»[87].

Отсюда, по мнению авторов, все преступления имеют общественно вредные последствия – в широком смысле слова. Последствия же в узком смысле слова имеют лишь «материальные» преступления. В этом различие «материальных» и «формальных» преступлений.

На наш взгляд, Т. В. Церетели и В. Г. Макашвили не учитывают соотношение общего и специального объектов, а также соотношение преступного последствия вообще и конкретного преступного последствия как элемента соответствующего состава преступления. Посягая на любой конкретный объект, преступник одновременно наносит ущерб вообще социалистическим общественным отношениям, охраняемым уголовным законодательством. Совершая, например убийство, субъект совершает одновременно и конкретное преступление против жизни, преступление вообще по советскому уголовному праву. Причиняя «узкий» ущерб специальному объекту, преступник тем самым наносит ущерб «в широком смысле слова» общему объекту, социалистическим отношениям, охраняемым уголовным законодательством. Это положение представляется бесспорным, как прямо вытекающее из диалектики соотношения общего и особенного.

Потому непоследовательно признавать ущерб социалистическим отношениям вообще и не признавать ущерба в частности (ущерба конкретной сфере общественных отношений), иначе, признавать ущерб общему объекту преступления и не признавать ущерба специальному, индивидуальному объекту. Это равносильно тому, что такое «формальное» преступление, как, например, клевета, будет признаваться преступлением вообще и не признается преступлением против чести и достоинства граждан. Причинение последствия «в широком смысле слова» не может происходить иначе, как через причинение ущерба индивидуальному, конкретному объекту преступления. При этом следует иметь в виду, что при квалификации преступлений, то есть при установлении в действиях лица признаков соответствующего состава преступления, нас интересуют только объект – элемент состава и ущерб – также элемент состава. Дальнейшие последствия, наступающие вслед за выполнением оконченного состава преступления, учитываются лишь как отягчающие наказуемость обстоятельства.

Не признавая в «формальных» преступлениях последствий «в узком смысле слова», Т. В. Церетели, однако, совершенно правильно решает вопрос о причинной связи как обязательной предпосылке уголовной ответственности при всех преступлениях. А ведь причинная связь соединяет действие с преступным последствием. Т. В. Церетели пишет: «Различие между материальными и формальными деликтами с этой точки зрения заключается не в том, что в первом случае причинная связь является необходимой предпосылкой ответственности, а во втором случае – нет, а в том, что в первом случае причинная связь всегда предполагается и не требует доказательства, а во втором случае она требует особого доказательства»[88].

Точно так же должен решаться вопрос и с последствием как обязательным элементом состава преступления. В так называемых «формальных» преступлениях преступные последствия не требуют особого доказательства, а в «материальных» они доказываются судом специально, отдельно от действий. Поэтому правильным является утверждение Т. В. Церетели относительно последствий в «формальных» преступлениях против порядка правосудия: если суд установит все признаки заведомо ложного доноса (ст. 95 УК), «то тем самым считается доказанным и нанесение вреда определенным социалистическим общественным отношениям, в частности, правильному отравлению социалистического правосудия»[89]. Аналогичное положение со всеми иными так называемыми «формальными» преступлениями.

Таким образом, понятие состава преступления и его обязательных, основных (общих) признаков, а также связь, которая существует между объектом, действием и виной, с одной стороны, и преступным последствием – с другой, приводят к выводу, что преступное последствие является обязательным элементом состава преступления.

К такому же выводу приводит нас и грамматическое толкование диспозиций статей уголовного закона. При конструкции диспозиции статей законодатель по-разному описывает действия и результат. Иногда конкретно и исчерпывающим образом описаны и действия, и результат (например, ст. 109 УК). В другом случае подробно описаны действия, а результат указан в общей форме, например, «тяжкие последствия» (ст. 75¹ УК). В третьем случае законодатель употребляет единое понятие деяния, которое охватывает и действие, и результат. Так, когда законодатель говорит в ст. 1 Указа от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» – хищение, то под этим он понимает как действия по изъятию имущества в форме кражи, злоупотребления властью, использования подложных документов, мошенничества и пр., так и результат – нанесение материального ущерба социалистической собственности. Конструируя ст. 159 УК, законодатель также включает в понятие оскорбления не только действие, но и результат.

Второй самостоятельный вопрос – должен ли суд специально доказывать наличие вредных последствий во всех преступлениях или есть преступления, где это не обязательно. Данный вопрос часто смешивают с разобранным выше – об обязательности или факультативности преступных последствий, и именно в этом заключается другая ложная основа деления преступлений на «формальные» и «материальные». Подобное смешение проистекает из нечеткого уяснения соотношения диспозиции статьи закона с конструкцией состава определенного преступления.

Почти все сторонники деления составов преступлений на «формальные» и «материальные» пишут в обосновании этого деления о «законодательной конструкции состава», которая в одних случаях включает преступный результат в качестве обязательного признака и тогда суд обязан его доказать, а в других не включает, и тогда суд ограничивается доказательством одного лишь действия. При этом они подменяют понятие «законодательной конструкции состава» понятием «диспозиции» статей уголовных кодексов. Так, например, Я. М. Брайнин пишет, что «поскольку состав преступления определяется диспозицией уголовного закона, то наличие или отсутствие в диспозиции уголовного закона указаний на преступный результат, как на одно из условий данного состава преступления, имеет особое значение. Рамки всякого состава преступления определяются исключительно законом»[90] (курсив наш. – Н. К.).

Но диспозиция статей закона и состав преступления – понятия не идентичные. В диспозиции статей закона, как правило, описываются лишь объективные признаки состава преступления и реже – вина. Не указываются признаки, характеризующие возраст и вменяемость субъекта. В редких статьях содержится специальное упоминание и об объекте преступления. В диспозициях статей уголовного закона описываются лишь специфические именно для данного состава признаки преступления.