Владимир Крупин – Живая вода (страница 24)

Варвара стала подметать. Чтобы не поднималась пыль, Варвара сбрызнула ее из принесенной с собою четвертинки. Таким образом была израсходована последняя порция хрустальной зюкинской.

Но почему последняя? А бочки в сарае? И бочки во дворе, которые были выставлены щедрым Васей?

На них сначала набросились как исшедшие из пустыни.

И все-таки был соблюден какой-то порядок, первыми пустили детей. Когда жажда была удалена (или утолена), наступило действие воды-чудесницы. Всем захотелось пи-пи.

И только. А уже все нахватали в запас. Рая и Михаил так вообще возили в канистрах на мотоцикле.

Поднялся ропот. Толпа рванулась в сарай, отшибла в сторону Васю Зюкина, освободила узников, раскурочила остальные бочки. Результат тот же самый: пи-пи, и только. Стали замечать, что фигуры возвращаются в исходную полноту, стандартное платье кому стало тесным, а кому просторным. Фотограф уныло щелкал, не заботясь ни о ракурсе, ни о композиции.

Стоящая у окна жена Зюкина поправила очки и произнесла:

— Физа, засветите пленку у этого мальчика.

— Светите сами, — ответила Физа.

Последними кадрами в пленке фотографа были: толстый Деляров и выцарапывающая ему глаза Дуся, Вася Зюкин в луже своей хрустальной, Афоня на крыльце дома в позе оратора. Если бы озвучить пленку, можно б было услышать, как Вася скулит, как Дуся… нет, Дусю не надо озвучивать: таким набором ядреных фраз она отшпандоривала Делярова, что даже Рая, послушав, сказала: «Годится». Досталось и Рае. В переводе с Дусиного языка она примерно так стыдила дочь: «И когда только ты успела, когда только сплелась с этим…» Рая выставилась на нее и ответила: «А ты свечку держала?»

Афоня же говорил вполне литературно нижеследующее:

— Наступил сентябрь. (Аплодисменты.) Так что пора подумать насчет картошки дров поджарить. (Смех в толпе, аплодисменты.) Так что попросим дорогого Александра Ивановича уважить. Александр Иванович! — Афоня обернулся: чего там?

— Он не выйдет, — ответила Варвара, — но передай: всем поможет.

Афоня недовольно сморщился.

— Я напомню вам, что Кирпиков первый начал движение за трезвость. И преуспел. Жалкие продолжатели, вроде этого разгребателя грязи (сдержанный смех в толпе), доказали только одно: нам еще надо многое понять. (С неожиданной горечью.) И вовремя.

— Для справки! — крикнул Вася. — Три минуты.

— Дать, — сказали в толпе.

— Вода была настоящая. Могу поклясться на чем угодно.

— На огне, — сказала Рая. — А вообще, — заметила Рая Михаилу, — это мне нравится.

— Вполне, — согласился тот. — Жечь будут?

Пошли за огнем.

Рядом с Афоней появилась дочка его.

— Папа, это я.

— Вижу.

— Это я, — сказала дочь и крикнула: — Не надо огня, это я сделала. Я положила в бочки по куску сахара.

Толпа умолкла. Вася Зюкин вытер пот со лба.

— У тебя что, руки чесались? — спросил Афоня.

— Сам учил, — ответила дочь. — Если, говорил, я, дочка, пьяный, то не давай мне ездить, сунь в бензобак сахару. А они все были как пьяные.

— Выше пояса вся в меня! — гордо объявил Афоня.

Принесли факел и, не зная, что с ним делать, встали у крыльца. И его пламя в наступивших сумерках осветило седого старика — Кирпикова. Он вышел, постоял немного и в полной тишине (только шипел факел) спросил:

— Но если вам так нужна вода, что же вы не сорвете пломбу с источника? Это же просто.

— Какой умный, Александр Иванович, — ответили ему. — Сам срывай.

— Копаем в порядке общей очереди! — крикнул Афоня. — Платим по совести! — И он треснул своим пудовым кулаком по перилам крыльца.

Крыльцо зашаталось, — затрещало, покачнулся дом.

— Землетрясение! — завопила Лариса.

— Ты что, больная? — спросила ее Рая.

Но уже все видели, как повалилась труба, посыпался кирпич. Земля под ногами колебалась. Факел уронили. Мигом высадили ворота, сломали забор и отбежали на твердое место. Спаслись все. И уже издали наблюдали, как переламывается в хребте крыша, оседают дворовые постройки, взвивается пыль и слышен подземный гул. В три минуты все было кончено. Афоня с удивлением разглядывал свой кулак.

— Землетрясения доказывают, что земной шар молод, — говорил любопытным Михаил Зотов, — вот если нас перестанет трясти, вот будет страшно.

Рая держала Михаила под руку: «Союз алгебры и гармонии», — говорила она.

Хватились Делярова — нет. Надо искать — никому неохота. Писать акт — никто не требует. Так и плюнули.

И вдруг.

И вдруг в том месте, где плюнули, зашевелилась земля, раздвинулись покровы, зашипело. И едва успели отбежать, как вначале со звуком отхаркивания, потом с шипением и свистом, вырвался из земли и начал расти бесцветный фонтан. Вершиной он успел захватить закатные лучи, и окрашенная ими влага падала обратно. Запах спирта охватил всех. Сверху лилось, лужи росли под ногами.

Фонтан разрастался. И все видели, что это чудо природы, этот грибкообразный ужас есть спирт.

— Лакай! — закричал Вася, кидаясь на четвереньки.

— Поджигай! — заорал Кирпиков. — Марш отсюда! — Он выхватил факел: — Поджигаю!

Никто не отошел. Вася уже по-собачьи лакал. К нему, на четвереньки тоже, кидались другие. Заплакал чей-то ребенок.

— Ну, тогда прости, господи, — сказал Кирпиков. — Этого мы и заслужили.

Размахнулся и бросил факел в фонтан. Но спирт, и по всему было видно, что это чистый спирт, не вспыхнул. Факел погас.

Волшебная вода, видимо, еще действовала, Васю вырвало. Также других.

— Сашка! — кричал Афоня, — хоть ты попей. Глотни, Сашка!

— Не хочет он! — отчаянно кричал мокрый Вася. — Мы не можем, а он не хочет. Пропадает добро. Бочки, где бочки?

— Посмейте только! — кричала дочь Афони. — Я снова сахара положу.

— Выпью, — громко сказал Кирпиков, и шипение и свист фонтана притихли. В руках Кирпикова оказался граненый семикопеечный стакан и сразу стал полным от брызг.

— Саня, — говорила Варвара, — Саня, не надо, не пей. Не пей, Саня. — Но муж отстранил ее, и она взмолилась небесам, закрытым от нее и от всех багровой шапкой спирта: — Господи, за что нам такое? Выпросил дьявол у тебя, господи, светлую Русь и мучает ее…

— Но любо же, братия, и пострадать за нее, — закричал Кирпиков и обратился к стоящим на четвереньках, а их уже накопилось порядочно: — Встаньте! Глядите, ведь вы у пропасти. За трезвость вашу пью, за спасение!

И он поднес к губам стакан и только хотел пить, как в стакане ничего не стало. И все осветилось.

Оказалось, что это солнце, и хотя была ночь, оно вышло в зенит и грело так, что фонтан стал испаряться.

— Не щиплись, — говорила Рая, — я и сама вижу: не сплю.

— А лучше бы нам переслать это дело, — ответил Зотов, — тут недолго и до последнего дня Помпеи.

Тяжелая, неохватная взглядом туча закрыла окрестности, закрыла солнце. Медленно разворачиваясь, шевелясь в оплетке молний, она уходила на восток со средней скоростью среднестатистического человека.

Прошла ночь.

Утром по радио диктор говорил о погоде и в конце сказал: «Влажность воздуха — девяносто шесть градусов». Еще по радио сказали о невиданном в веках случае резкого испарения воды озера Байкал. «Последняя самая светлая, самая чистая на планете вода поднимается в воздух, образует гигантскую грозовую тучу и движется на запад».

«Громам греметь оттудова, кровавым лить дождям…»

Когда через три дня прибыла комиссия за контрольными анализами воды, то узрела на месте зюкинского дома обширный провал, куда рухнул и дом Васи, и собачьи конуры, и запломбированный источник. Над провалом лениво извивался дымок. Комиссия установила, что вся площадь под домом, в несколько горизонтов, была изрыта во всех направлениях, что и послужило, как написано было в акте, причиной оного случая. Провалом, который был уже назван Васькиным оврагом, было разрешено пользоваться как свалкой.

В порядке личной инициативы техник Зотов выговорил себе право искать воду, и это было разрешено, но без оплаты, хотя было обещано: если вода вернется, то Зотова не забудут.