Владимир Козин – Под стук копыт (страница 68)
— А в пустыне столько возможностей!.. Как я спала у тебя на груди, когда нас спасли пограничники! Помнишь, Камбарчик?
Камбаров молчал.
— Дракон вы бесчувственный, Камбаров! Не журналист, а могила блуждающая! Слова из вас не вытянешь! — Александра Самосад остановилась, сильно обняла Камбарова и стала его целовать.
Луна поднялась.
— Я не буду говорить. Я напишу, — сказал Камбаров, вздрагивая. Девушка была близкая, откровенная, горячая. — Я еду в Ашхабад.
Табунов: — Трусливая и наглая сволочь!
Шавердова. — Не все.
— Бездарная сволочь!
— Не все. Поезжай в Ашхабад, повтори свой доклад. Питерский даст командировку.
— Плацента — детское место, детишкам на молочишко, семьянин и бабник! Питерский — чиновник светлого будущего!
— Не веришь ни в кого?
— В бога, боженят и пресвятую…
— Ну беги!
— Табунов не драпает, Виктор Табунов отстраняется — от прохвостов социализма.
— Нежный марксист: ослабел от одного прохиндея!
— Скажи еще слово, и я его пристукну!
— Пожалуйста.
— Нет, правда?
— Я не человек? И социализм — не мой? Я должна идейно улыбаться Антиохову, когда он барски насилует мою веру, то есть барски насилует меня? Убей его!
— Мария, ты с ума…
— Беги, бродяга!
— Лихом не поминай!
Табунов перепрыгнул через арык, метнулся вдоль дувала и скрылся в полнолунной дали, в резвом лае поселковых собак.
Шавердова стояла на мостике, ногой опиралась на плотный табуновский брезентовый портфель и не чувствовала ничего.
Пустота ночи, луны, пустыни.
Надежда Мефодиевна Питерская отличалась нелепой простотой суждений. У нее был жестокий крестьянский ум — слепок потных, тяжелых, невольничьих поколений. С медлительной страстью она читала все, что лихо просматривал ее муж, — газеты и толстые журналы, легенды, написанные прискорбным языком, назидательные и переводные романы. Это было неземное познание, пособия не для будней, предметы мощные, недвижимые. Постепенно у Надежды Мефодиевны накопился второй головной мозг — без извилин, праздничный, озаренный лозунгами и цитатами.
У Надежды Питерской было странное мышление: она не понимала, что все есть процесс, признавала лишь итоги, крайности итогов, черное и белое. Жизнь — это муж, дети, заботы, быт; грязное белье есть грязное белье, чистое есть чистое. Вышивать она не умела, но костюмы мужу кроила и шила сама. История, философия, газеты, книги — это сверхжизнь, надбытие, улыбающееся удивление познанием: "За что мне такая радость?" Маркс велик, Ленин велик, я — марксистка, я возвышенная, великая, но ни гугу никому, улыбайся самой себе, изредка, горячей тихой ночью. Счастье: "Я думаю о том же, о чем думал Маркс". Он думал обо всем мире, зная все, я стану думать, ничего не зная: я — сказочная, я думаю! И миллионы думают о том же; я миллион в одиночестве тишины! А жизнь — это навсегда любимый, трудный муж, звонкая заносчивость детей, невылазные будни, чистоплотные заботы изо дня в день.
Будь я духовным наставником — ишаном кушрабатского хозяйства, я внушил бы Надежде Питерской мысль Ленина: "Противоречие… корень всякого движения и жизненности". Я сказал бы Надежде Мефодиевне: долго, дедовисто, прадедно жили ваши предки в срубах, черных от непогод и невежества, — не от них ли крапивная подзаборность вашего мышления? Сквозь дуршлаг, сквозь кухонную решетку его видите вы вселенную, и мнится она вам мелкорубленной, рассеченной на добро и зло. Но хочет ли добрая вселенная жить в срубах ваших суждений и приговоров? Лопать черную тюрю вашего предмышления? Кругом пустыня. Табунов блестящ в пустыне, вы искоса заметили его, а Ваньку-Встаньку видали ль вы?
Питерский приехал домой из Шорабской долины в лунных сумерках, голодный, со скучным лицом и злобно вздернутой бровью. Помывшись и нажравшись, он сказал в забытьи от сытости, сочный от пота:
— Сволочь сидячая! Сперва наладят, потом разладят, затем спрашивают: "Где ваш энтузиазм?"
— Кто сидячая, Миша?
— Руководящая. Прибыла. Вершит. А красавчик Табунов — умница: докладик приготовил — для академии наук!
— Не нравится мне ваш Табунов.
— Надя, не лукавь! Все женщины на задних лапках перед Табуновым: Париж, Анатоль Франс, шануар, бонсуар!
— У меня нет задних лапок.
— Надоело мне все! Взял бы сабельку, сел бы на коня, играй, горнист! Эх, Надя, что делает из меня сидячая интеллигенция!
Женщина встревожилась.
Она любила. Прекрасно быть прекрасной, но прекраснее нет прекрасного мужа. Пусть должность его будет ему пухом! Он жадный, грубый, шумный, жизнежадный, неземной: он — единственный! Он целует, он — счастье; он учит, он — мысль; он честный, как революция, он — гордость; он вера, он изменяет жизнь, — и какое оскорбление для первой в мире страны — жирные, безнародные, ползучие, сидячие!
— Миша, советский человек может ли быть сволочью сидячей?
— Птичка райская, барашек, розочка твой человек советский, вычитала его из периодики и бабьей жалостью раскрасила под орех! В идиллиях дрянь и заводится, Надя, исторически старайся мыслить, как Маркс и Фридрих Энгельс, целый месяц грызла ты его "Происхождение семьи, частной собственности и государства".
— О происхождении советской сволочи книг нет.
— Антиохов — честная скотина! Будь я пролетарским писателем, обязательно настрочил бы роман об Антиохове и Табунове. Часть первая — как в гражданскую войну командовал Антиохов бригадой, и обошел его Врангель, и разбил, и вылез из Днепра комбриг, и бродил в плавнях, вопя: "Барон, отдай мои полки!" И стал комбриг чинодралом…
— Вторая часть!
— Ты роман пишешь или я?
— Я знаю, что дальше. Бывший комбриг женился бесчувственно, отказался от подлинной любви…
— Сплетня!
В дверь крепко стукнули.
— Войдите! — барственно заорал Питерский.
И тотчас, сверкая, вошла Шавердова, прижимая плотный брезентовый портфель.
Питерский вскочил, оправляя трусы, Питерская присела на стул от удивления.
— Не обращайте на меня внимания, — сказала Шавердова. — Я по делу.
— Одну минуту, — прошептал Питерский.
— Штаны? Не важно. Дело о Табунове.
— Одну минуту, — твердо повторил Питерский и проворно скрылся в смежной комнате.
Питерская откровенно осмотрела Шавердову и задумчиво произнесла:
— Я люблю красоту. Я люблю наблюдать. Красота — сила. Правда? Вы чувствуете свою силу? Я ненормальная, простите!
— Она всегда такая, она не псих, познакомьтесь с ней ближе! — радостно завопил из-за степы Питерский. — Надя моя, то есть Надежда Мефодиевна, немного с придурью, интеллигентка, любит все и всех обдумывает, тихоня!
— Все мы с придурью, — сказала Шавердова.
Есть у иных женщин повелительность; особая; мягкая; скрытая. Спокойная повелительность молодости, зрелой и произвольной во всяком движении, взгляде, повороте легких плеч, взлете ласково строгой руки. Повелительность красоты, забывшей о себе; красивая повелительность.
— Надя! — взревел Питерский за стеной. — Я ни черта не могу найти! Где носки, галстук где?
— Наденьте шляпу и выходите босой, — сказала Шавердова.
Питерский вышел с толстой бутылкой в руке.
— Давно храню! — вкусно произнес он и озорно улыбнулся. — Хотел угостить Антиохова…
— Да надоело поить вином проходимцев! — сказала Шавердова.
— Антиохов был комбригом, бывший комбриг не может быть мошенником! — Питерская зловерующе посмотрела на Шавердову.