Владимир Козин – Под стук копыт (страница 43)

Как расстаться с другом-учителем? Редки друзья, у которых столько светлых чувств, обширных мыслей, такое богатство интересов, заботливой ласки. Стрельцов был неутомимо увлечен жизнью, он открывал перед Козорезовым новые миры.

Козорезов не хотел расставаться с другом-коммунистом. Но Александр Марфуше был нужен не меньше, чем ему, а она умела защищать себя и нападать. Она показала себя отвратительной бабой: не Александр — поэт, человек порыва и мысли, нужен был ей, а муж; муж; муж.

Козорезов возненавидел Марфу, ему стало жаль Александра: поэту легко погибнуть. Марфа не позволит ему сочинять прозорливые, безумные поэмы, он будет "работать" на семью.

Друга больше не было, никогда.

Жена полонила Александра Стрельцова; она была красива своей незрелостью, семнадцатилетним острым, ненасытным телом. Она любила загадочного мужа и первого сына, любила без слов всю привычную, страшную простоту жизни, а поэзия — что это?

Поздней весной был демобилизован год Козорезова.

— Удерешь? — спросил Козорезова Павел Резников.

— Куда?

— Учиться надо тебе! — сказал Стрельцов. — Морской агроном — липа! Никакого образования!

Провожали Петра Козорезова хорошо, хотя хозяйству весной был дорог каждый честный, выносливый человек. Каспийский флот послал своего агронома в высшее учебное заведение. Павлу Резникову льстило, что его военмор будет студентом, но и не хотелось отпускать его.

— Прощай, братишка! Зря я тебя любил, — сказал Павел Резников. — Выпьем на дорогу!

— Посошок! — прибавил Александр Стрельцов.

Резников подошел к сорокаведерной бочке, что стояла в углу склада, и налил до краев три кружки, сделанные из консервных банок. Потом налил еще раз. Красное вино в подарок недавно прислали из Баку.

— Значит, поплыл?

— Поплыл, Паша, не сердись.

— Помощник он тебе плохой, надо ему свою жизнь искать. Верно ведь? — сказал Стрельцов.

— Зря я тебя любил, — повторил Резников, обнял Петра Козорезова и крепко поцеловал в губы. — Если будешь пропадать, приходи назад, прокормлю.

— Спасибо.

— Ну, по разгонной! — сказал Резников, налил еще раз три кружки, запер двери амбара, проводил бывшего агронома до ворот усадьбы и пошел в поле.

Утро. Длинные тени в голубом просторе.

Необыкновенное флотское хозяйство продолжало свою беспокойную жизнь под синими горами Кабарды.

Неверен мой труд воспоминаний: ни одной строки из былого, — прелестной бы записи! — ни единого бывальца — лица неистовых времен (веселого страдальца!)!

Одиноки ночи мои; а сколько усилий!

Спроси стариков страны, помнят ли голь и распятость двадцать первого — первого мирного кавказского года. Нет, не отзываются покойные старики, усталые старики, перебитые старики, пережившие и сытые: опустели-истлели братские могилы, опустились; в осколках память долгожителей, в пролежнях, — страсти какие: ночи и дни в последних бедах теряют.

В былые времена бодрей страдали.

Тревожусь.

Один пишу ненаглядную историю. Необщительно.

Прости отставшему, товарищ!

ЗНОЙНАЯ ПОВЕСТЬ

КНИГА ПЕРВАЯ

В тюрьме было прохладно, спокойно.

Мы сидели в здании бывшей гарнизонной тюрьмы, построенной основательно, заботливо; это строгое убежище было любезно предоставлено нам, пока хозяйство не воздвигнет своих зданий. Мы строились медленно; отдаленная, солнечная страна, отведенная огромному совхозу, простиралась перед нами; она богата, неодушевленна, неведома; самая большая ценность в ней — человек.

— Людей, людей! Где взять людей?

Заместитель директора смотрел в узкое окно, забранное древней решеткой. За окном порывисто неслась пыль: дул афганец — опаляющий ветер пустыни. Рослый, сытый ишак, на котором зоотехник Кабиносов совершал короткие внутрихозяйственные поездки, стоял задом к ветру; когда грозный порыв ветра кидал в ишачий зад камешки, ишак лягался. Заместитель директора Питерский с безнадежной улыбкой смотрел на задорного ишака.

— Не едут! — сдержанно, с угрозой произнес заместитель, крупный телом, лицом, каждым плечистым движением. — Сколько объявлений?

— Двадцать одно! И почти семьдесят писем послали. Как в дырку!

— Ну, а знакомым? Пишите кому попало, пусть едут, голубчики, здесь разберемся!

— Сестре можно? — спросил бухгалтер Самосад, заслонив собою дверь: он был дороднее Питерского.

— Родственников не надо! — брезгливо сказал директор Артыков. — От родственников разводится семейственность, от семейственности разводится групповщина, от групповщины разводится фракционность.

— Какая групповщина, Артык Артыковна, когда и людей нет!

— Специальность у вашей сестры имеется? — с мрачной деловитостью спросил бухгалтера заместитель.

— Высшее незаконченное, в институте.

— В каком институте? — недоверчиво спросил зоотехник Кабиносов.

— Моя сестренка всем здесь носы утрет!

— Такой штатной единицы нет у нас! — сказал Артыков. — Я против женских специалистов, где женщина, там завязка, неувязка, развязка, на этом поприще в результате — несогласованные дети.

— В каком городе училась ваша сестра? — спросил Кабиносов.

— Приедет — узнаете! Так выписывать?

— Выписывайте! — отчаянным голосом произнес заместитель. — Она здоровая?

— Пригожа, кровь с молоком, вся играет, всем вам носы утрет!

— По штату не положено, — уныло заметил Артыков. — Но все равно пусть едет, пусть носы утирает, пусть играет своею кровью с молоком, нам всякие нужны.

— Два типа у крыльца ждут, — улыбаясь, сказал бухгалтер. — Впустить?

— Почему типы, а не товарищи? — сказал заместитель. — Надо выбирать выражения, Лука Максимович.

— Эй, товарищи типы! — весело вскричал Самосад, оборачиваясь. — Шастайте сюда, начальство зовет!

Первым вошел рослый, ладный мужчина с непримиримо красивым, отчетливым лицом; голова его была небрежно, украсно, туго обвязана расписным украинским полотенцем; полосатая ветхая тельняшка; штаны заношенные, задрипанные; на одной ноге — лакированная туфля, на другой — блестящая узконосая галоша. За красавцем спокойно и крепко, как истукан, шел низкий, до предела плотный, каменный человек; на нем белела рубаха без пояса, солдатские штаны с завязками; ноги босые, в лаптях.

— Мы не типы, а прототипы! — Красавец кивнул всем, произнес густым, убедительным голосом: — Я — Виктор Ромэнович Табунов. Мой приятель — Ванька-Встанька! Прошу любить и жаловать.

— Ваше настоящее имя? — оживившись, спросил заместитель.

— Зевс Венерович Негименей-Аполлонский!

— Так вот, товарищ Липа…

— Пардон, Виктор Ромэнович Табунов! Вам нужны специалисты. Один заменяю четверых!

Табунов засунул ладонь за тельняшку, достал бумажки и, разгладив их, разложил на столе заместителя. Питерский, не касаясь бумажек, с увлечением прочитал вслух:

— "Инженер-электрик!.. инженер-строитель!.. инженер-заготовитель!.. инженер-организатор!.." Еще есть?

— Новыми возможностями пока ограничен.

— Липа.

— Первичность впечатлений классики марксизма истиной не считали.

— Простое удостоверение личности имеется, Виктор Липович?