Владимир Козин – Под стук копыт (страница 39)

Распускалось бакинское утро — много солнца, слабый еще ветер. На бульваре звенели воробьи.

Козорезов поднялся и снова быстро зашагал в политотдел.

Заведующему хозяйством Павлу Резникову и Петру Козорезову выдали мандаты, — каждый был длиной в аршин. С этими мандатами они ездили всю осень, главным образом на крышах вагонов, от Каспийского до Черного моря, искали землю. В хозяйстве под Дербентом были старые сады, плохой виноградник, бедный огород. Морякам было нужно хлебное хозяйство. Землю нашли на кабардинской равнине, им отвели бывшее имение Колубейко, в восьми верстах от станции Докшукино.

— Нашли кусочек! Имение! Вот земля, ой, какая ж земля! — радостно говорил Павел Резников.

Рыжий мужичок наварил две бочки томата. Одну отправили в Баку, другую оставили себе. Это была вся продукция садо-огородного хозяйства за период его беспечного и смутного существования на берегу Каспийского моря.

Осенью переехали в Кабарду.

Потянулись кони и люди, потом всякий скот.

С яростной эпергпей Резников перевозил хозяйство. Эшелоном везли лошадей, верблюдов, петуха с двумя курицами, сено, плуги, бороны, сеялки, косилки, культиваторы, фурманки, кучи мелкого инвентаря и смазанную дегтем упряжь; бочки с томатом, сельдью, вином, солеными огурцами и помидорами, мешки с мукой и ячменем, котлы, кормушки, доски, гвозди, столы, койки, кузнечный и слесарный инструмент, ящики с махоркой и мылом, брезентовую робу, матросское барахло — и девчат.

Через станции эшелон проталкивали сам Резников, баталер Андрей Котов, Женька и волосатый черт Артюшка Арбелов. Эшелон двигался быстро, не задерживаясь. Стояла кавказская осень с бесконечным небом, военморы наглели от поездного безделия и удачных станционных встреч с негордыми мамзелями.

Наконец теплушки заслонили изгородь палисадника станции, меж деревьев замаячило: "Докшукино".

Лошади дернулись всем корпусом вперед и, раскорячившись, застыли. Зашелестели и остановились перед теплушками станционные тополя. Ярко-рыжий петух закричал с железного переплета ограды. Ему немедленно ответил из теплушки петух военморов.

Паровоз, вздохнув, ушел к водокачке. Солнце было осеннее, мягкое. Степь просторная, с дымком и крапчатым лесом. Вдали туманились горы.

По щербатому перрону побежали матросы, под солнцем забелели форменки, зарябили тельняшки, зачернели клеши.

Начальник станции, в старой красной фуражке блином, неуверенно двигался мимо остановившихся теплушек и столкнулся с босыми грязными пятками.

Он заглянул в теплушку и увидел юбку с зубчатым краем и бедра, трясущиеся от смеха.

— Приехали, Маруська! Приехали! — кричал Женька, похлопывая женщину.

В теплушке был мусор, привезенный с другого конца страны, из другой республики; с одной стороны стояли плуги и косилка, на которой висели мешки и мытые Яшенькины портянки; с другой — над балкой свисали конские морды, отупевшие от долгого пути и пугающей новизны ощущений.

Пес начальника станции от волнения поминутно поднимал ногу к колесам вагонов.

Из задних теплушек недоверчиво глядели длинные морды верблюдов, и кто-то ругался — протяжно и вдумчиво.

Под низкой крышей верблюды казались громадными, неуклюжими; мозолистыми подушками они переступали по занавоженному, занозистому полу мягко и тихо; в глазах, в поворотах упружных шей была животная гордость.

Свесив ноги в рваном клеше, на полу отупело и безучастно сидел Петька Бугай — рябой, белый и грязный. Безнадежный сифилитик, он не знал, умрет ли он завтра иль еще будет жить, всеми отвергнутый. Зараженный человеком, он мог заразить других и жил с верблюдами, знающими только законы своего громоздкого, мощного, чистого тела.

Утлая платформа покорно скрипела под новыми сапогами Павла Резникова, полуденный воздух вздрагивал от зычных, властных покриков:

— Готовь, ребята, трапы! Авраль! Сгружайте имущество, время не ждет!

К вагонам перекидывали доски, баталер Андрей Котов наколачивал поперечины. Был он грудаст, широк в плечах, под рубахой топырились мускулы, и когда двигал в напряжении спиной, она лоснилась, могучая, как круп тяжеловоза.

— Готово, Павел Алексеевич. Сводить будем?

— Сводить.

Котов и Козорезов влезли в теплушку. Лошади пугливо переминались с ноги на ногу, чутко стригли ушами. Над лошадьми кружились мухи и лезли им в глаза и ноздри.

— У твоего серого парша на репице. Откуда взялась? — спросил Козорезов.

— Бог ведает. Всю дорогу лечил керосином, как будто проходит.

— Ничего. Теперь, на месте, пройдет. Ты всю дорогу с лошадьми ехал?

— Угу! Как султан среди баядерок.

— Ну, если такая баядерка лягнет по сердцу, не сладко будет, — сказал Козорезов.

— Держи, ребята, трап! — зычно крикнул Котов.

— Держи трап, — строго повторил Резников.

Женька потянул за повод серого. Высокий, статный, нарядный кавалерийский конь упрямо уперся передними ногами в пол теплушки и сердито взмахнул головой. В его напряженно растянутом теле, в запрокинутой голове была пугливая сторожкость, недоверие к тем, кто суетливо кричал, бранился и отпрукивал в пыльной, тесной теплушке.

— Укрутку хочешь, серый дьявол? — звенел Женька, скользя по доскам, и, сорвавшись со вздернутого вверх повода, прокатился по трапу на землю.

От раскатистого матросского хохота попятились лошади, сердито закричал рыжий петух, испуганно тявкнула собака начальника станции и поддала паршивый хвост под облезлое брюхо.

Женька лежал на земле и, отирая пыль с лица, ругал и конскую морду, и повод, и сходни, и обладателя рук, кто их делал.

Андрей Котов подставил плечо под круп серого, крепко уперся руками и ногой в стенку теплушки, и конь медленно сполз вниз, оседая задом, вытягивая от удивления длинную шею.

— Господи во кресте спасителя и пресвятую богородицу!.. Ты, Андрей, не человек, а домкрат, — завистливо сказал Женька. — Вот, сволочь, сила!

Из теплушек выгружали сельскохозяйственные машины, ящики, бочки, запасы, утварь.

Солнце было на исходе.

Лошадей и верблюдов поспешно впрягали в фурманки, десяток загребистых рук хватался сразу за машины и бочки, сбрую и домашнюю рухлядь. От треска и лязга, от разухабистых выкриков и размашистых движений растерянно сжималась маленькая, захудалая станция. Лохматый матросский Затвор снюхивался с псом начальника станции. Звонко ругались Маруська и Любка из-за порвавшегося платка.

Павел Резников ловко, спокойно, без лишних движений, собирал большую фурманку и деловито ругал Женьку за потерянный в дороге большой шкворень. Ростом Резников был ровно в сажень. Темный кудерь лез ему на лоб из-под синей фуражки, новые сапоги чуть поскрипывали.

Фурманка была готова, в нее закладывали лошадей. Резников оглядел копошащихся людей хозяйским взглядом, выругал еще раз Женьку за шкворень, крикнул Андрею Котову:

— Смотри за всем, чтоб порядок был! — И пошел на станцию.

Петр Козорезов и делопроизводитель Серега торопливо сверяли накладные у начальника станции. Длинными костистыми пальцами прыщеватый Серега любовно, аккуратно складывал зелено-синие бумажки.

— Значит, так, — говорил начальник станции с невинными глазками. — Был помещик Колубейко. Колубейку выгнали, а поместье разорили. Мужики думали — теперь ихнее, ан перехитрили: оказалось матросское. Значит, так. Сеять будете или просто жить, кораблей не стало?

— Будем хозяйствовать, — сквозь зубы процедил Козорезов. И вдруг улыбнулся неожиданно задорно, широко. — Я — агроном Каспийского флота.

— Легка у матросов жизнь, по мордам видно. И где только, прости мне боже, таких буйволов делают?

В дежурку вошел Резников и, не замечая старика, хлопнул Козорезова по плечу:

— Ну, Петр, едем на хутор. Солнце садится. Теперь Серега с Котовым сами управятся.

Похлестывая по голенищу нагайкой, Резников вышел на заднее станционное крыльцо. Женька подвел ему гнедого коня. Шумный матросский обоз катил по дороге, залитой закатом. Резников сел в седло, стал объезжать обоз.

Вдогонку потрусил Козорезов.

Прислонившись к окну дежурки, старенький начальник станции смотрел на небывалую платформу, на потные матросские шеи, на громадного, зоркого Резникова — и шевелил протабаченными усами.

Дорога от железнодорожного переезда пошла широкая, наезженная крестьянами. По сторонам густо жался зеленый подлесок. Солнце скользило по нему устало и кротко.

Обогнав несколько подвод, Резников придержал гнедого, поравнялся с Козорезовым.

— Здесь просторно, есть где развернуться, — протянув руку, сказал он. — В этих местах можно поработать. Плодороднейшая земля! Только к зиме нужно отстроиться — имение разорено здорово. Теперь такую горячку загну! Авралить будем с утра до ночи!

Козорезов одобрительно кивнул головой, а сам подумал: "Представляю себе грядущее!"

Гнедой храпнул, боком отжался в сторону. В синеющей темноте кустов зашевелился заяц, перебежал дорогу. Резников обтянул по брюху коня нагайкой, и всадники тронули вперед крупной рысью.

— Твой рыжий как будто засекает, — проговорил Резников, прислушиваясь в предночной тишине к гулкому конскому топоту.

— Нет, просто подковы сволочинские.

Солнце стало багровым, дальние горы синими, иззубренными. От кустов пошла свежесть, земля остывала.

— Вправо мельница, теперь наша. Завтра осмотрим ее вместе с тобой, там кое-что осталось — поставы и даже вальцы. Может, удастся пустить. Ну теперь до хутора две версты всего.