Владимир Козин – Под стук копыт (страница 34)

Бородатый прочитал мандат, нерешительно переглянулся с остальными и угрюмо проговорил:

— Берите. Все равно сдохнет. Или крестьянам отдадим.

— А того, крайнего? Вместе с хомутами?

— Может быть, и с пушкой?

— Один капитан предложил мне однажды продать батарею — с лошадьми, снарядами и прислугой! — ехидно сказал другой артиллерист, чином пониже.

— Есть анекдот: "Руки вверх! — Продай наган. — Купи!" — сказал третий.

Резников отступил от бочонка и захохотал. Артиллеристы вздрогнули от неожиданности. Воронье испуганно взмыло над коновязями. Отсмеявшись, Резников начал торопливо пожимать руки артиллеристам.

— Люблю веселых! Айда ко мне! Все! Тут близко, в гостинице. Закусим. Фуража-то у вас нет! — Резников подмигнул и щелкнул себя по шее. — Потолкуем!

Бородач усмехнулся внезапному оживлению у бочки.

— Ты, братишка, видать, из быстрых! — Он внимательно посмотрел на Резникова: литые бедра, обтянутые высокими голенищами сапог, широкоплечий бушлат на полосатой тельняшке, высокий лоб, рассеченный каштановым чубом, и решительный взгляд.

Бородатый поднялся с седла, оправил гимнастерку и неуверенно пробасил:

— Черт с вами, берите! Вместе с хомутом!

У Резникова на станции стояла теплушка с сеном. Он обменял сено на голодных лошадей. Лошадей, хомуты, фурманки, разную утварь, подобранную по разбитым станциям, погрузили в вагон. Так, подбирая упавшее и растерянное, заботливый Павел Резников из ничего упрямо сколачивал хозяйство.

Сопровождать лошадей и имущество Резников послал одноглазого военмора Артюшку Арбелова по прозвищу Расстрелянный. Глаз Артюшка потерял в девятнадцатом году. Деникинцы расстреляли его под Сулаком; пуля, войдя в шею, вышла под правым глазом. Артюшка остался жив, вылез из оврага, дополз до знакомого духанщика и отлежался в подвале за бочкой с розовым мускатом.

— Ну, желаю вам удачи, только ни хрена из вашего хозяйства не выйдет. Врать вы все мастера! — сказал бородатый артиллерист прощаясь.

До разъезда Араблинского, где разместилось садо-огородное хозяйство моряков Каспийского флота, было несколько часов.

Шел тысяча девятьсот двадцать первый год.

Гражданская война кончилась. История была сделана.

С окраин страны увозили лохмотья знамен, у Перекопского вала остались проволочные заграждения и трупы лошадей с примерзшими хвостами. Мертвые копыта раздирали небо.

Махновцы в генеральских мундирах, поставив пулеметы на мануфактуру и награбленный кишмиш, катились карьером через Перекопский вал. Колоппы махновских тачанок преследовал Первый конный корпус.

Кочевья гражданской войны, переправы, броды и победы, боевой пот и бегство без сна, лихое время — его обветренные дороги, тачанки, смертельный труд, смертельная усталость, последний вздох растерянных одиночек и смерть побатальонно — стали воспоминанием. Следы войны заметала пурга.

В стране был голод, опустошенность. Заводы обледенели. Сквозь окна помещичьих усадеб смотрело небо. Страну надо было создавать вновь.

Победители разъезжались на оседлую жизнь, мечтая через год, самое большее через два построить социализм: завод со стеклянной крышей в мировом масштабе, а в каждом хуторе коммуна — или как-нибудь иначе. Бойцы хотели домой, баню, в мечтах они уже раздевали жен и касались забытого их тела.

Военные моряки, ставшие за гражданскую войну бойцами разного рода оружия, возвращались на свои суда. От судов Черноморского флота осталось лишь золото букв на черных ленточках. Балтийцам, метавшим на фронтах гранаты по наступающей контрреволюции, не близок путь до Балтики. Каспийский военный флот имел моряков всех красных флотов и флотилий.

— Через два года на всем земном шаре будет революция, податься буржуям будет некуда — ни в Черное море, ни в Тихий океан! — говорили моряки.

Ещё не закончена эвакуация прославленных армий, а на горячих развалинах страна начинала строиться.

Упродкаспфлот решил иметь свое хозяйство, частично перейти на самоснабжение.

История военморского хозяйства — история дел и дней первого советского хозяйствования. Военморы были отчаянными бойцами, им были привычны дороги гражданской войны и беспощадный натиск в бою с открытой грудью, по они не знали, как применить неудержимое мужество своего "даешь!" в оседлой жизни. Не знали, а многие не хотели.

Клеш и матросская форменка сделали Александра Стрельцова ловким и нарядным. Даже его курносое лицо стало энергичней.

В восемнадцатом году Стрельцов носил старую солдатскую фуражку, разноцветные обмотки — одну бледножелтую, другую зеленую, штаны с мотней, в карманах ариетки Вертинского, собственные "поэзы", пузырек с цианистым калием — и кличку "женский батальон" за припухлый зад. В шестнадцатом году Стрельцов пристал к уланам. Мальчик был крупного роста, сообразителен, смел. Во время атаки был ранен в плечо, слетел с седла. Пока он стонал на поле брани, чья-то пуля попала ему в зад.

Вернувшись в Астрахань, Стрельцов послал к черту всех патриотов тыла и воинственный пыл прапорщиков в хорошо сшитых френчах. Он стал большевиком.

Большевизм Стрельцова отличался неразборчивым характером: он собирал на "Заем Свободы", имел подозрительные знакомства. В дни офицерского восстания его повели к стенке. Матросня спасла Астрахань от белой неожиданности и не дала Стрельцову пасть неизвестным героем.

Историческое плавание в Волжской флотилии ограничили бродячий большевизм Стрельцова, придали его мировоззрению более суровые очертания. В начале двадцатого года он был назначен секретарем политотдела Каспийского военного флота. Стрельцов женился на статной неграмотной девушке из рыбачьего села и уехал в Баку.

Пренебрежительная военморская удаль никогда не была чужда Стрельцову. Смеясь, он творил революционные дела и заразительно мечтал вслух; самозабвенно комиссарил, высоким честолюбием не страдал, был откровенно и увлекательно болтлив. Недоучка, он знал латынь и изучал медицину; поэт, но его просторный талант был никак не устроен и ни на что не устремлен.

— У меня четыреста комиссаров, — говорил Стрельцов. — Астрахань, Баку, Дербент, Энзели. Хожу и думаю за всех. Комиссары думают каждый за себя, а я за всех. Марфуша в обиде: какой ты, плачет, молодой муж!

— Как дела с пехотой? — спросил Стрельцов, встретив после страдной многолетней разлуки Петра Козорезова.

Дела с пехотой были дрянь. Козорезов отличался злым самолюбием и поступался им, только если сам того хотел. Он легко приходил в ярость, близкую к самоуничтожению. Бездумно и насмешливо он относился к людям и ненавидел три их разновидности: начальников, дураков и угодников. Во время войн, революций, голода, эпидемий и переселения народов, как известно, лучше всего сохраняются средние величины. Козорезов не имел благополучного характера.

Возвращаясь с фронта, он отстал от поезда, остался один. Окоченев под пургой, на открытой площадке, Козорезов утром на станции Пятихатка высадил окно пассажирского вагона. Пока он лез, царапаясь о разбитое стекло, все купе било ему морду. Не в морде счастье, а в тепле. Козорезов утерся и сел рядом с красноармейцем, одетым в шинель на нижнее белье. Сорочка на красноармейце шевелилась от вшей, как от ветра.

Козорезова довезли до Волги и бросили в тифозный барак. Он бредил, ему было все равно. После тифа на соломе, без присмотра и лекарств, безнадежный Козорезов неожиданно выжил. В губернии начинали есть корешки и падаль. Козорезова подобрал бывший командир полка. Когда желудок перестал быть для Козорезова вселенной, а ноги окрепли, ему выписали проходное свидетельство по месту жительства в Баку.

В загаженной фронтовой шинели, с котомкой за плечами Козорезов явился в штаб бригады. Его назначили сотрудником административной части.

— В канцелярию не пойду, — сказал Козорезов с равнодушной ненавистью ко всем штабным чернильницам.

— А что такое воинская дисциплина, знаешь?

— Знаю. Под Перекопом был.

— Не хочешь быть писарем, будешь кашеваром.

— Лучше кашеваром, чем задрипанным приказистом…

— Ни хрена! — сказал Стрельцов. — Народ у нас свой. Из пехоты вытащим. Будешь сухопутным военмором, форсить на Парапете форменкой. Приходи завтра в политотдел.

С друзьями клешниками Стрельцов ходил в штаб военно-морских сил. Военморы скандалили, задирались, по из пехоты Козорезова вытащили.

— Надо тебе на некоторое время смыться из Баку, пусть пехота успокоится, — сказал Стрельцов пришедшему Козорезову.

— Хорошо. Смоюсь. Куда?

— Ты был студентом на агрономическом?

— Был. В Саратове.

— Назначим тебя агрономом. У нас хозяйство образуется. Военморам приварок нужен. Война кончилась, сами кормиться будем. Завтра придет Пашка Резников — познакомлю. Черноморец, твое начальство. Энергичный, черт! Вместе поедете в Дербент, красные помещики. Я к вам тоже приеду потом. Будем у костра ночами поззы писать.

Стрельцов сел на пол разбирать тюк с агитационной литературой. Козорезов любил книги. Охотно помогая другу, он задумчиво рассказал:

— В Армянском Базаре в доме, где мы остановились, по всему полу была рассыпана энциклопедия. Махновец первый оторвал клочок, закурил — перед тем, как идти на расстрел. В лист из энциклопедии ординарец комбрига завернул на дорогу смалец. Мы поспорили: рвать или не рвать? И, чтобы не замерзнуть, обернули ноги.

Среди брошюр Козорезов увидел книжечку, в которой не было ничего агитационного. В каком-то кооперативе издали полсотни страниц — о древнем колокольном звоне, о дворянине, изгнанном революцией из усадьбы, о смертельном, которое манит, о волчьих следах…