Владимир Козин – Под стук копыт (страница 33)

Это было шестнадцатого мая, в неожиданный мороз; за фермой замерзла верблюдица, и на пастушьих бородках леденели нарядные сосульки. Утром из совхоза привезли на ферму граммофон, завернутый в кошмы и обвязанный веревками. Толстый рабочком примерз к седлу, и пастухи втащили его в комнату вместе с граммофоном и пластинками. Байга не состоялась, но той — праздник конных пастухов и молодых строителей, неторопливый праздник со свежею кониною и кумысом, с перетягиванием каната я с бесконечным успехом играющей трубы — промелькнул, переполненный событиями.

Нелюдова раскопала за чемоданом граммофонные пластинки. Верхняя была разбита. Нелюдова сдула пыль со следующей, прочитала надпись и усмехнулась: рабочко-мовский репертуар был не совсем идейно выдержан; в совхоз попали дореволюционные пластинки фирмы "Сирена гранд рекорд" (с твердыми знаками).

Нелюдова выбрала "Марш кавалергардов", вытерла пластинку юбкой и накрутила ручку. В звуке завода была мягкая прерывистость, знакомый ритм, вызывающий улыбку ожидания. Перед глазами лежал черный диск, усеченный желтым отсветом лампы. Он имел строгую законченность формы и отделки. Среди нищего света, неотделанных стен, шкур, корявого стола, стоптанных сапог он привлекал почтительное внимание. Нелюдова осторожно прикоснулась пальцами к пластинке и опустила иглу.

Рыскул лежал, высунув голову из травы. Он ясно различал скрытые движения толпы; она отделилась от угла фермы и медленно приближалась к огоньку, застывшему среди черных холмов. С терпеливым вниманием Рыскул следил за этим движением. Он предугадывал и соображал. Расплывчатую массу составляло, по-видимому, не много людей. Они спешились. Лошади остались сзади; высокой и плотной кучкой они прилепились к дальнему углу фермы. Люди растянулись. У передних были видны головы. Первую, отчетливую и неспокойную, можно было взять на мушку.

Рыскул отодвинул винтовку и подобрал ноги к животу. Внезапная мысль охватила его. Он может увести кобылу и уехать неслышно в сторону, в ночь. А доктор? Эта хитрая баба с длинными ногами? Которая осрамила его и закрыла за ним ворота? Которая, как птица, летает по степи верхом?

Рыскул провел лихую молодость: он был воин и барантач. Рыскул Батыр Кан никогда не был трусом. Он боялся смерти, но не смертельных встреч. У него была мужественность, яростная мужественность, что поражает своею неудержимостью, сила степняка и в руках винтовка. Он верил в испытанность своего глаза и с напряженной чуткостью остерегался, но не страшился опасностей темноты. Доктор, наверно, сидит у огня. Еще можно успеть.

Он подполз к кобыле. Она все так же стояла, подняв морду. Рыскул свел ее к подножию холма, снял уздечку и спутал ей ноги. Кобыла губами захватила верхушки стеблей и, не дожевав, прислушалась.

Степь окружала ферму спокойствием холмов. Трава подымалась по забору, прорастала на степах и кровлях.

Низиною, сквозь мрак травы, Рыскул добрался до фермы. Перед ним зияли развалины недавнего пожара. Здесь еще обитал горький запах обугленных бревен. Рыскул сделал выемки в дерне, перекинул винтовку за плечи и влез на забор.

С забора, с одинокой высоты, ночь казалась острой и близкой. Рыскул перегнулся. Развороченная крыша обрывалась во двор. Можно было спрыгнуть вниз.

"Только бы не залаял Байкутан!" — подумал он и приготовился к прыжку. И вдруг прижался к забору и сдернул с плеча винтовку.

С противоположной стороны, оттуда, где к огоньку медленными тенями подбирались люди, донесся хриплый звук. Он прорезал холодную тишину, захлебнулся и расширился, настигнутый другими — крикливыми и торжественными. Звуки росли, становились непонятно громкими, дерзкими. Они заполнили весь двор, порывистым, подхватывающим ритмом прорвали его оцепенение и стройным галопом помчались в ночь.

Рыскул слушал, ошеломленный. Не двигался и ничего не понимал.

Постепенно возбуждающий мотив кавалерийского марша, настойчивый среди ночи, начал вызывать в нем приятное удивление. Он приподнялся и сел поудобнее. Двор был неподвижен. Звуки вырывались из хижины. Из приоткрытой ее двери падала полоска слабого света; порой она прерывалась. В хижине ходила женщина.

Рыскул спрыгнул на кучу развалин. Прокрался мимо юрты, увидел сонное стадо коров и, вздрогнув, остановился. В хижине раздался хрип. Все смолкло, и полоска из двери погасла.

Рыскул перевел дыхание. Отчетливо было слышно, как рядом корова поднялась на ноги. Джейранчик понюхал Рыскулий сапог, отскочил и исчез в темноте. Потом Рыскул услышал мягкий, накручивающий звук. На двор опять лег узкий свет. Из хижины, плавно нарастая, вылилась музыка новой песни. Она была проста и величественна.

Рыскул приблизился к хижине. Быстро обогнул ее и тихо подошел к забору. Прислонил к стене винтовку. Уцепился за выступ и просунул голову в широкую расщелину.

Снаружи стояли люди.

На них были войлочные шапки с опущенными полями, возле шапок торчали дула берданок.

Из расщелины были видны двое. Один поднял к небу лицо. Он был оборван и недвижим. Другой опирался на винтовку, словно на пастушью палку. Длинная голова его на голой шее покачивалась, как ветка.

Бандиты стояли не двигаясь и слушали так, как только могут слушать казахи необыкновенную музыку старого граммофона.

ВОЕНМОРЫ

Блестящих гнали мы — вшивые.

Удачливые, бессильные классы, безутешные голубые сословия — мастера битв и барахолок, бессмысленные герои и бессмертные спекулянты, — грозная сволочь, давленная! — стремительно стекали в Крым, как в бочку.

Приказ: пресечь эту последнюю подлость.

В Херсоне было солнечно. За всю свою гражданскую войну я получил армейский паек: серый хлеб, залитый подсолнечным маслом ("А куда его?" — "В хлеб лей! Давай! Катись!"), и сахарный песок в левую ладонь.

Я сел на солнце, на панель, сахарным песком осыпал промасленный хлеб и, осчастливленный, двадцатилетний, жрал, раскинув ноги. Счастий много!

Утро было дрянь, лютый туман над Днепром. Через стылый Днепр буксиренок волочил большую деревянную баржу, а в барже нас, бойцов. Бригада была пешая, стрелковая. Мне полагался конь, я был при штабе полка.

Ветер рванул и унес туман, и омертвели мы от сырого ветра, жестокого, пристального, безрассветного: шине-лишки сношенные, обожженные, призрачные.

В Алешках я — адъютант рваный! — свел своего коня с баржи, на просторный промерзший песок.

Мы должны задержать у Крыма летящую в Крым конницу Врангеля — шли ей наперерез.

Спешили.

Блестящих гнали мы — вшивые!

Рельсы были тусклые, на шпалах лежал бурый конский навоз. Неуклюже и голо чернели на путях холодные теплушки. За теплушками — всяческая поездная дрянь и мусор, облупленные артиллерийские ящики, хомуты, седла, фурманки, истрепанные бездорожьем войны.

Дневальный в шлеме сидел на куче сухого навоза и ел серый хлеб, макая его в кружку с подсолнечным маслом. На коленях бойца лежала винтовка с треснувшим прикладом, с веревкой вместо ремня.

У длинных обгрызенных коновязей стояли тяжелоногие, густогривые лошади, тупо смотрели в загаженную землю и задумчиво вздыхали. Голод застыл в конских глазах.

Артиллерийский эшелон, эвакуированный с фронта, застрял в Дагестане. Сено кончилось. Кормить лошадей было нечем.

Пытливо приглядываясь, пригибаясь набок, Павел Резников прошел вдоль конских крупов и остановился у белоногого мерина. На взъерошенном коне спокойно сидели зеленые мухи. Резников прощупал скакательный сустав, плюсну, пясть, могучие колена, потрогал почку, спину, соколок, потянул челку, посмотрел коню зубы и заглянул под хвост.

Мерин прикрыл глаза. Шевельнуть хвостом у него не было сил.

— Вот конь! Тощий, но ах и конь же! — завистливо прошептал Резников и оглянулся.

За коновязями, вокруг бочонка, на седлах и ящиках, покрытых попонами, сидели артиллеристы, играли в карты.

У Резникова хищно сузились зрачки. Он хлопнул белоногого мерина, выхватил портфель из-под мышки и зашагал к бочонку.

— Позвольте познакомиться! — с ходу сказал Резников артиллеристам, встал, расставив ноги, и раскрыл портфель.

В портфеле было фунта два гвоздей, круглая печать, патроны, литера, большой садовый нож, брошюра с коровьим выменем на обложке, коробка хороших папирос, партийный билет и аккуратно сложенный мандат.

— Угощайтесь, — сказал Резников, протягивая открытую коробку папирос.

Артиллеристы закурили. Резников закрыл коробку.

— А вы? — спросил бородатый артиллерист.

— Я не занимаюсь.

— Зачем же возите с собой?

— Для контакта. — Резников убрал папиросы и вынул мандат. — Скажите, ваши кони подохнут через педелю или, может быть, раньше? — деловито спросил он и покрыл бочонок длинным мандатом.

— Фуража нет, — нахмурившись, ответил бородатый артиллерист и неприязненно взглянул на мандат.

— Вон того, белоногого, — за пять тюков сена?

— А вам, собственно, зачем? Конскими хвостами корабли украшать?

— Для флотского хозяйства, в мандате прописано, — раздельно и внушительно ответил Резников.

В мандате было: заведующий садо-огородным хозяйством Упродкаспфлота военный моряк Павел Резников имеет право личного сношения со всеми правительственными учреждениями и частными лицами и самостоятельного вхождения в контакт с ними на предмет приобретения для хозяйства живого и мертвого инвентаря, а также беспрепятственного передвижения по всем линиям железных дорог и водных путей сообщений, в вагонах и поездах всяких наименований; всем правительственным учреждениям и предприятиям и частным лицам оказывать товарищу Резникову всемерное содействие; противодействие же будет рассматриваться как противодействие интересам Красного Военного флота.