Владимир Козин – Под стук копыт (страница 31)

— А вы?

— Я врач.

Рассеянная улыбка легла на худое лицо Нелюдовой; улыбка задрожала на кончиках рта. Усталое лицо женщины неожиданно стало солнечным и живым.

— Бандиты не трогают стариков, врачей и пекарей.

Конный объездчик подошел к конюшне и вопросительно посмотрел на Кулагина. Это был высокий казах в поярковой шапке, украшенной малиновым отворотом. У него было лицо монгола с твердой кожей, натянутой на скулы, прорезь острых глаз и нерастущая бороденка в виде запятой.

— Вот, товарищ Нелюдова, — сказал Кулагин, — ваш телохранитель и новый сторож фермы. Рыскул Батыр Кан, добровольно согласившийся разделить с вами опасность…

— Что можно сделать с одной винтовкой?

— Да, конечно!

Кулагин замолчал, снял шляпу и вытер лицо. Во двор вошел Байкутан; с языка его капала слюна. Он повалился на землю возле Нелюдовой и с недобрым вниманием начал следить за чужими ногами.

— Товарищ Нелюдова, в совхозе ждут бандитов каждую ночь. Все на ногах, сам директор ночует в конюшне. Ни одного лишнего человечка!

— Я понимаю, — сказала Нелюдова и отвернулась.

Кулагин уехал через степь, мимо Конской щели. Рыскул Батыр Кан закрыл ворота. Потом снял с седла свой полосатый хуржум и отнес его в юрту. Нелюдова прислонилась к открытой двери пекарни и закурила.

В пиале с кумысом отражались голубой круг неба и стройный переплет юрты. Нелюдова сидела на белой кошме, расшитой красным орнаментом бараньего рога, и держала пиалу на коленях. Рядом проворный Рыскул завязывал кожаный кумысный мешок, привезенный из совхоза. Темные пальцы Рыскула двигались с уверенной быстротой. Завязанный бурдючок стал похож на голый сытый живот. Рыскул поднял от бурдючка лицо и сверкнул узким глазом.

— Хороший кумыс? Моя баба делала. Совсем молодая, — и похлопал по бурдючку.

— Значит, ты недавно женился?

— Ого! — Рыскул поспешно допил остатки кумыса из нелюдовской чашки и щелкнул языком. — Три месяца. Очень красивая. Раит-кан. У другой девки такого имени нет. Хорошо, да?

— А старая где?

— Старую в колхоз сдал. Она пятилетку делать хочет.

Рыскул заправил за голенище высунувшийся войлочный чулок и искоса, с наивным задором, взглянул на Нелюдову.

— Умная у тебя была первая жена.

— Очень умная, — покорно согласился Рыскул. — Только совсем старая. В колхоз захотела — я держать не могу. Нынче каждая баба свободная. Как в одной песне слова поются: "Жена не варит больше мужу чай — она делает в колхозе кирпичи".

— Откуда ты такие песни знаешь?

— Я все знаю. Я в Алма-Ата был, и в Джаркенте, и в Каркара был. Я сам песни петь умею.

Рыскул поднялся. Упрямое здоровье многих поколений, живших среди трав и солнца, распирало его плечи и грудь. В узком просвете Рыскульих глаз Нелюдовой почудился скрытый блеск лукавства и пренебрежение.

— Какие же ты песни петь умеешь?

— Разные. Меня слепой из Каркары научил.

— Ну, спой! — сказала Нелюдова с усмешкой. — Интересно, что за песни.

Рыскул улыбнулся застенчиво и самодовольно. Достал из хуржума скомканную баранью шкуру, опустился с ней на кошму и скрестил ноги. Лицо его стало неподвижным. Он бережно вынул из шкуры домбру и пальцем провел по жильным ее струнам. Через весь долгий звук двуструнной домбры протянулись жалость и скорбь.

Рыскул проснулся первый. В юрту смотрели сверху две звезды.

Из разорванного внезапно сна возникли ночь, треножник и легкий запах кумыса. За юртой, в ночной тишине, Рыскул почувствовал недоброе. Он встал на колени, осторожно, как ребенка, приподнял с кошмы винтовку и высунул голову наружу.

Прямо против юрты неподвижно стоял Байкутан. Голова казаха почти столкнулась с собачьей мордой. Пес отскочил в сторону и зарычал.

У Рыскула вспотела в руках винтовка. От растерянности и наступившего безмолвия он заерзал сапогами по кошме. Тело его опустело; над ухом зашевелился мускул.

Потом Рыскул рванул мешок, висевший вместо двери, нагнулся и выскочил с оскаленным лицом.

На дворе было пусто. Коровы лежали под звездами. Черная перекладина ворот рассекала Млечный Путь. Холод обвил колени Рыскула и прикоснулся к голому затылку. За юртой залаял Байкутан. Лай его был странный, с высоким горестным подвизгиванием, как у обиженной собаки. Рыскул сосредоточенно прислушался к жалобному лаю, оглянулся вокруг и бросился за юрту.

Карантинный двор был построен у подножия Небесных гор. Двор с четырех сторон был заставлен незатейливыми строениями и забором из тяжелых пластов дерна. Внутри двора находились юрта для пастухов и, рядом с лабораторией, столовая и пекарня под низкой кровлей.

Из-за юрты навстречу Рыскулу выскочил кобель. Он сделал по двору нелепую восьмерку и исчез возле хижины, где спала Нелюдова. Рыскул повернул голову за кобелем и втянул в себя воздух: во дворе пахло дымом.

Дым выползал из дверей пекарни и вырастал в прозрачности ночи. Дверь была обвита дымом, как морозным дыханием.

Горький запах бедствия сдавил горло Рыскулу. Он кинулся к пекарне. Ближайшее окно озарилось вдруг изнутри и стало живым. Ночь отступила и тревожно сомкнулась позади опаленными краями. Рыскул остановился.

Он стоял в озаренном пространстве, наклонившись вперед, и не ощущал в руках винтовки. Ночь завивалась дымом, вздрагивала и расползалась, как прожженная ткань. От окна, раздвигая черный двор, протягивались к воротам беспокойные отблески.

Рыскул подбежал к двери и дернул веревочку. Дверь отворилась, из хижины вывалился дым с огненным хвостом и отбросил Рыскула назад. Он вытер глаза, бережно прислонил винтовку к юрте и снял рубаху.

Потом с разбегу выбил кулаком окно и отошел, задыхаясь.

— Рыскул! Что случилось! Что ты делаешь?

Нелюдова выбежала из мрака, кожанка упала с ее плеч. Пламя озарило рассыпавшиеся волосы и тонкое плечо.

Дверь пекарни сгорала на глазах. Пламя вылизало окно и выбросилось наружу, осветив угол лаборатории, поросший травой.

— Рыскул! — закричала Нелюдова. — Неси воды! Скорей!

Сквозь крышу пекарни просунулся язык и исчез. Дверь вздрогнула и осыпалась на землю вихрем искр. Красный дым поднялся к небу.

Мокрая бочка, отблескивая, въехала во двор. Непривычная к упряжке кобыла рвалась в хомуте и тяжело дышала. Полуголый Рыскул торопливо подталкивал бочку сзади. Нелюдова тянула повод. Свет пожара розовел на ее вздернутой руке. Залитая водой юбка липла к коленям. Растерянный Байкутан шел возле кобылы и озабоченно следил за ее движениями.

Бочку остановили у юрты. Рыскул выхватил из рук Нелюдовой полное ведро, размахнулся и выплеснул воду в раскаленное пространство пекарни. Белые струи воды дугой пролетали, рассекая окрашенный воздух, и исчезали в клубах дыма. Бочка пустела.

Языки прорезали крышу. Закурилась стена столовой, и вдруг осветились ее окна. Лаборатория вся — с дверью, окнами, трещинами — выступила из мрака. Нелюдова бросила ведро.

— Вози воду, заливай! — закричала она Рыскулу. Пуговица на спине ее отлетела. Не поправляясь, она соскочила с бочки и кинулась в дверь лаборатории.

Когда Нелюдова выдвинула за порог ящик, переполненный лабораторным имуществом, вытерла лицо и оглянулась, она не увидела Рыскула. Кругом был дым, и по двору носился Байкутан.

— Рыскул! — позвала Нелюдова упавшим голосом.

— Ага, доктор!

Женщина подняла голову. Рыскул стоял на крыше столовой. Туман медленного дыма подымался вокруг него. В тумане раскачивалось голое тело и вздымались руки. Движения Рыскула были отчетливы и яростны: киркой он разрушал опасный угол крыши, прижавшийся к лаборатории.

У порога юрты лежали твердые и блестящие плитки грязи, отвалившиеся от сапог. Джейранчик не торопясь понюхал их; потом с деловитым видом вошел в юрту и замер, напуганный собственной смелостью.

В полумраке юрты он увидел ноги в перепачканных сапогах, пахнущих гарью и землей. Он переступил через них и копытцем надавил неподвижную ладонь. Ладонь дрогнула. Джейранчик скакнул на грудь распростертого человека и прыжком вынесся за дверь.

Рыскул замычал, почесал грудь и проснулся.

Солнце показывалось над двором. Скалы Алатооского хребта казались вылепленными из голубой глины. Рыскул вышел из юрты, вдохнул росистый воздух с приторным запахом недавнего пожара, зевнул, плюнул, с почтительным сожалением осмотрел свои истерзанные руки и направился к пожарищу.

Левая половина пекарни зияла содранной и пробитой крышей, правая, рассыпавшись, лежала на земле. Из развалин торчал обугленный столб. Одинокий дымок подымался из кучи обгорелого дерна и синей извилиной перечеркивал дальний хребет.

Рыскул с огорчением покачал головой и заботливо раскидал ногой тлеющую кучу. Комок, завитый струйкой дыма, откатился в сторону. Рыскул поднял пепельный комочек, закурил от него, выругался и повернулся к лаборатории.

Ящик, вынесенный Нелюдовой, стоял наклонно, одним углом опираясь на порог. Солнце, приподнявшись над юртой, ударило в стекло и белый металл хирургических инструментов. Луч сломался, и выпуклое стекло засверкало невыносимым пятном. Рыскул подошел ближе.

Некоторое время он стоял и, очарованный, смотрел на неподвижное сияние преломленного луча. Внимание постепенно сменялось на его измазанном лице восторгом и недоумением. Рыскула радовал необъяснимый отблеск груды пробирок и банок, строгое и хрупкое совершенство всего того, что находилось в ящике, но было совсем непонятно назначение этих сверкающих предметов. С осторожной улыбкой он взял из ящика резиновую грушу и стал разглядывать ее, держа в ладони, как яйцо.