Владимир Козин – Под стук копыт (страница 22)

— Сукин сын, — сказал Парчагин, — дыши воздухом, а не отравой. Ты, отребье! Будешь подпаском, — прозодежду дам.

Терьякеш стоял под платаном, опустив ладони. Пятнистая тень играла на его нищем лице. Он смотрел на Парчагина. Движения тени были легки и обманчивы.

— Да что ты, право, Александр Ильич? — растерянно проговорил Живулькпп. — Какой из терьякеша подпасок? Знаешь, что терьякеши говорят: "Нет у меня ни жены, ни дома. Терьяк для меня — и жена и дом". Без терьяка он убежит!

В молчаливом раздумье Парчагин пес на станцию хуржум с трубками и терьяком. За ним семенил взволнованный Живулькин. Сзади, взрывая дорожную пыль, плелся, спотыкаясь, Батыр Эюб Гуссейн.

Стадо передвигалось к станции Кум на собственных ногах. Мы отправляли его до зари.

Пастухи закричали высокими голосами и погнали перед собой навьюченных ослов. Овцы, всколыхнувшись, тронулись навстречу зеленоватому рассвету.

Сбоку, очерченный прозрачным мраком, в белеющих лохмотьях удалялся терьякеш. Тряпка на его голове дрожала от утреннего холода.

Стадо скрылось за увалами. В последний раз мы увидали терьякеша на остром бугре. Утро рассветало над ним.

Парчагин смущенно надвинул папаху на лоб и сказал с задумчивой усмешкой:

— Убежит или не убежит?

— Убежит! — сказал Живулькин, ногой распахивая дверь кибитки. Он скинул прожженный кострами халат и почесался. — Будет он овец пасти — черта лысого! Терьяк жрать — вот его дело!

— Ты, Живулькин, водки никогда не пил?

— Ну, пил. Так то водка, не терьяк!

От обидных напоминаний Живулькин поджал рот, как старуха, и стал смотреть в сторону.

— Теперь бросил?

— Ну, бросил. Что ты, право, Александр Ильич!

От смущения голубые глазки Живулькина стали круглыми, как блюдца. Он поднялся с кошмы и распахнул халат.

— Вот и терьякеш…

— Нет! Терьякеш — дело конченое! — сказал Живулькин. — Загубит он наших овец.

Мы приехали на станцию Кум с утренним поездом.

Сквозь небо сочилась заря. Пустыня тихо лежала перед нами.

Справа, открытые солнцу и ветрам, стояли на розовом песке белые домики. Дымчатый пес и бледно-рыжий песик встретили нас сдержанным лаем. Мы подошли к просторной веранде, когда солнце выкатилось на равнину и ударило в окна.

Собаки, отслужив ночь, укладывались спать в прохладные ямки. За сыроварней протяжно и нежно заржал жеребец.

Из двери вышел заведующий — голый по пояс, волосы на груди, полотенце на смуглом плече — и удивленно нам улыбнулся.

— Ну как, удачно? — спросил он и подошел к медному умывальнику. — Угощал вас Джапар-бай ханским пловом и фисташками? Поводил, льстивый старикашка, за нос по пескам?

— У нас носы скользкие, — сказал Парчагин, — не ухватишь.

— Отобрали?

— Такая ставочка получилась! Гоном идут.

— Молодцы! — сказал заведующий и стал мыться у медного умывальника.

Мыльная пена вскипала и лопалась на его коричневой шее и плечах. Водяные капли, рассыпаясь, катились по смуглым бокам. В воздушных пузырях, брызгах и по всей здоровеннейшей спине играло солнце.

— Ну, а теперь, — сказал заведующий, растирая спину полотенцем, — будем пить чай и говорить о деле. Когда ожидаете стадо?

— Третьего дня утром вышло.

— Значит, вечером должно быть здесь.

После чая мы выехали на ближний колодец, навстречу стаду.

От овчарни до колодца Шура-кую — четыре часа езды на легконогом коне. Среди просторной котловины колодец выделялся, как белый платок.

Парчагин долго ходил вокруг него, дивясь обширному бассейну, цементированной отделке бортов и строгой законченности всего колодца.

— Здорово, черт возьми! — завидуя, сказал Парчагин. — Это колодец! Инженер строил?

— Ну, инженер! — Заведующий был польщен вопросом. — Мы сами — пастухи и я. Ничего особенного!

В стороне от колодца стоял большой шалаш, сделанный из саксаула и крытый кошмами. Перед шалашом, как всегда у кочевников, полукругом возвышалась ограда из верблюжьей колючки. Овцевод Ораз Нияз, гордый туркмен с выразительным лицом, обрисованным тонкой бородкой, откинул кошму, заменяющую дверь, и пригласил нас войти.

Шалаш пастухов представлял собою ленинский уголок.

Плетеные саксауловые стены были закрыты красными полотнищами. Среди обветренных складок висел портрет Ленина во весь рост. В песок были врыты кривые ножки стола. На столе — национальные газеты и журналы, присыпанные пылью Каракумов.

Ораз Нияз опустился на кошму, указав нам почетное место у красной стены.

Живулькин беспокойно сидел на кошме; с недоверчивым вниманием он осматривал пастуший шалаш. Жизнь Живулькина прошла в знойных и древних городах юга Туркмении, в тени колодцев и в песках. Он видел азиатское рабство: батраков, исхлестанных байскою камчой, худеньких девочек, проданных в жены седобородым сифилитикам. Он видел многое, — чего в Туркмении уже не увидеть.

— Смотри пожалуйста, — прошептал Живулькин, — разукрасили стены, словно в городе. Ну, народ же дошлый пошел: ко всему притолкался!

В полдень солнце скрылось. С песков исчезли свет и тени.

Заверченная пыль столбом пронеслась по котловине. Псы полезли за бассейн. Ветер просвистел над шалашом и задрал кошмы. У лошадей над репицей вздуло хвосты и разметало гривы.

Пустыня порывисто надвинулась.

— Быть буре, — сказал Парчагин и надел в рукава шинель.

Пески, растрепанные ветром, неслись по склонам; песок взбухал и с протяжным свистом вырывался из-под ног. Мимо шалаша вереницей катились шары верблюжьей колючки. Котловину охватило мраком, пылью, бурей.

Пропыленные пастухи, крича и задыхаясь, пригнали из песков свои стада. Овцы сбились в кучи — задом к ветру, головами внутрь. Заревели верблюды, легли и вытянули шеи.

Шалаш дрожал и заголялся. Мы перекинули через него веревки и привязали на концы верблюжьи седла.

Дышать стало трудно. Песок бил в лицо и скрипел на зубах. Пастухи вошли в шалаш и завернули головы плащами.

— Кара-ель! — тревожным голосом проговорил Ораз Нияз и начал собирать разлетевшиеся по кошмам газеты и журналы.

— Кара-ель! — волнуясь, повторил он и торопливо сел на собранную пачку; его мужественное лицо было забелено пылью; концом чалмы он протирал глаза.

Шалаш трепало. Вокруг были вой, мгла, смятение — черный вихрь пустыни.

Парчагин спрятал за пазуху кобуру с наганом и опустился на корточки, закрываясь рукавом. Потом вдруг поднял голову и осмотрелся.

— Ораз Нияз!

Порыв ветра взметнул в шалаше песок. Пастухи стали отплевываться.

— Ораз Нияз, — услышал я злой крик Парчагпна, — а наше стадо?

Ораз Нияз не ответил.

Черпая кошма трепетала по ветру. В отверстие шалаша мы видели, как в желтой мгле неслась пустыня.

К вечеру ветер упал. Тишина. Бугры улеглись по-новому, и небо стало голубеть.

Пастухи собрались у колодца. Они взволнованно переговаривались и вытрясали из чалм песок. Собаки, заискивая, помахивали обрубками хвостов. Воздух, проветренный бурей, был прозрачен. В котловине шевелились стада.

Ораз Нияз молча повернул меня за плечи и торжествующим пальцем указал вверх.

Над пустыней, краями упираясь в синие пески, стояла необозримая дуга. Высокая и праздничная, она спокойно опоясывала небо. Очарованные пастухи смотрели на нее, задрав головы, и причмокивали от удивления.