Владимир Козин – Под стук копыт (страница 21)

— Ну, старик, — сказал Метелин, — ты молодец, быстро бегаешь. Стадо мы отбили.

Молла При грустно улыбнулся: он не понял, за что его похвалил начальник. К Метелину подбежал конюх.

Конный двор проснулся. В ворота въехал Кулагин и спрыгнул на рыси с седла. Серый копь встряхнулся, склонил шею и фыркнул ноздрями в пыль. Молла При робко улыбнулся. Кулагин похлопал его по плечу.

Всадники настигли стадо у границы, там, где долина расходится вширь пологими холмами, одинаковыми на советской и афганской стороне. Овцы рассыпались по холмам и мирно паслись под звездами. Услышав погоню, басмачи оставили стадо, увезли с собою на седле одного козла.

Пограничники поехали вдоль границы. Чик погнал стадо назад, в долину.

Утро распустилось над холмами. Молла При пошел к своему стаду. Рядом с ним шагал молодой верблюдчик.

Кулагин послал его со стариком. Выйдя за постройки, молодой человек пошел хорошим шагом. Молла При почти бежал за ним. Голова его была пустой, ни одной повой сказки не возникало в этой насмешливой голове.

Старик устал от долгой ночи, ему хотелось спать, он спотыкался о камни, по семенил за верблюдчиком, не останавливаясь, пока не услышал вдали знакомого блеяния овец. Тогда Молла При остановился, перевел дыхание, вытер папахой пот с лица и пошел медленно и спокойно, как старый, всеми уважаемый человек, пастух своего стада.

Холмы были голы и безлюдны, стадо блеяло за поворотом долины.

Молодой верблюдчик продолжал идти быстро. Молла При коснулся рукой его плеча.

— Куда можно добежать, туда можно и дойти!

— А разбойники?

— Они не вернутся.

— Кто знает? Станет им жалко своей добычи…

— Нет, овцы худые, разбойники сами их бросили. Утром увидали, такая хурда, гнать таких худых овец не стоит.

Стадо показалось из-за большого бугра. Впереди шли старые, вонючие, бородатые козлы, остриженные, как мальчишки, наголо, за ними — толстые, раскормленные валухи.

ПРОСТОЕ СЛОВО

В тридцатых годах по станциям Мургабской железнодорожной ветки бродил нищий белудж — высохший великан в оборванном халате. На голове его лежал клок шерсти, повязанный тряпкой; голые до колен ноги — в синих язвах; лицо похоже на лошадиный череп; пустые глаза.

— Давай двадцать копеек, — говорил он спокойным гнусавым голосом и с силой дергал пассажиров за рукав.

Ему не подавали.

— Иди работать. Помоги вагон разгрузить. Рубль на хлеб получишь.

— Нужен ему хлеб! Он терьяк глотает, терьякеш несчастный. Отойдп, бесстыжий!

Белудж смотрел бессильно и нагло. К нему поворачивались спиной. Он шел дальше, согнувшись и выставив громадную ладонь. За пим по пыльному перрону ползла скучающая тень.

Мы возвращались из пустыни.

Тени неслись впереди коней. Лошади шли крупной рысью по узкой заветной тропе.

День был удачным.

Среди отдаленных бугров мой товарищ Парчагин разыскал ловко скрытые стада Джапар-бая. Напрасно лукавый старик в блестящей чалме разводил руками и обиженно тряс бородой: Парчагин хорошо знал пустыню. Напрасно миловидные байские жены, звеня серебром нагрудных украшений, хлопотали над богатым пловом и сам старик раскладывал перед нами узорный дастархан[16]с сабзой, фисташками и крашеными леденцами. Парчагин, напившись зеленого чая высокого сорта и наевшись до отвала, по неразборчивым следам отыскал отары отборных каракульских овец. Мы выбрали то, что нам полагалось.

На закате мы пересекли песчаную возвышенность и начали спускаться к станции.

Перед синей ночью встала красная водокачка. Внизу протянулись огороды, улица, кибитки. Пустыня кончилась у старого арыка.

Арыки переплетались, как линии ладони. Горбатая тропа тянулась вдоль дувала. За дувалами бывшие кочевники возвели глинобитные кибитки, но жили рядом — в войлочных. У кибиток на аркапах скучали круторогие бараны.

Мы миновали железнодорожный переезд и спешились у знакомой мазанки.

Глинобитный пол кибитки был устлан кошмами и пендинскими коврами. Со степ свисали шкуры барсуков, пятнистых кошек и гиен. В углу стояли мешки с рисом и ящики с зеленым чаем. Мы растянулись на ковре. Разговор наш коснулся событий утомительного дня.

Парчагин был озабочен.

— Стадо большое, гнать далеко. Еще одного подпаска обязательно надо!

— Что же они, подпаски, по станциям валяются? Подпасков, Александр Ильич, теперь не найдешь: кишлак пустой, весь парод на хлопке.

Ветеринарный фельдшер Живулькин с облегчением зевнул: он устал от солнца, седла, байского плова и щупанья сотен беспокойных овец. Ему хотелось спать. Услужливый агент Джума Мухамед начал стелить нам кошмы и засаленные одеяла. Живулькин вышел из кибитки, я — за ним.

Луна мечтала над кишлаком. Буланый иноходец Живулькина стриг ночь ушами. Тень коня, закутанного белой кошмой, чернела на стене кибитки.

— Завидный у вас конь, — сказал я Живулькину.

— Не конь, а лебедь! — с чувством проговорил ветеринарный фельдшер и щекой прижался к морде жеребца.

Утром мы обнаружили, что буланого иноходца украли вместе с белою кошмой.

В печальной растерянности Живулькин пил утренний чай. Джума Мухамед сочувственно качал головой. Парчагин молча накинул шинель, поправил кобуру нагана, и мы пошли на станцию отправить телеграммы.

Начальник станции выслушал рассказ о грабеже. Он был в восторге от свежей новости. Рыженькие усы его подымались, красная фуражка вздрагивала. Он сам сел к аппарату. Счастливо улыбаясь, он выстукал "задержите" в Тахта-Базар, Иолотань и Мерв.

На перроне к пам подошел Джума Мухамед и сказал, что ночью на станции были белуджи и в кибитке Араб Раим-оглы курили терьяк.

— Протерьячили моего буланого, — прошептал Живулькин.

— В момент накроем! — сказал Парчагин.

Мы пошли искать терьякхану.

За кооперативной лавкой и арыком, под платаном, мы увидели слепую мазанку. Парчагин отвел рукой гнилой мешок, висевший вместо двери, и мы, нагнувшись, вошли.

Лица сидевших расплывались в полутьме. Глаза сверкали влажным блеском. С потолка свисала черная древняя копоть.

— Есть! — сказал Парчагин и сапогом прижал хуржум. Из-под хуржума торчал тазик.

Курильщики вздрогнули и зашевелились. Один неловко встал. Другой бессильно усмехнулся. Третий отвернул лицо, похожее на лошадиный череп, и забормотал. Только старик — с сизыми щечками и седенькой бородкой — спокойно сидел и смотрел на нас глазами, в которых были слезы, забвение и счастье.

Парчагин поднял хуржум и высыпал на рваную кошму все, что в нем было.

По кошме рассыпались тазики для варки терьяка, жестяная тарелка, щипцы, банки, трубки и медные коробочки с вареным терьяком.

Старик вдруг задрожал и протянул к нам руки. Они были прозрачны; лиловые жилы обвивали их. Рот старика искривился. С губ потекла слюна. Глаза блудливо блеснули. Старик тянулся к медному тазику и беззвучно молил.

— А ведь здоровенный был парняга!

Парчагин с презрительным вниманием смотрел на терьякеша с лошадиным лицом и тряпьем на голове.

— Надо позвать милиционера!

— Не надо милиционера, — пробормотал белудж, не оборачиваясь.

— А может, ты моего буланого увел? — закричал Живулькин. — Какой был конь! Лебедь!

Белудж молчал, не понимая.

— Слушай, ты! — Голос Парчагина стал прост и деловит. — Как тебя зовут?

Терьякеш равнодушно повернул к нам громадное угасшее лицо.

— Имя как?

— Батыр Эюб Гуссейн.

— Хочешь работать? Нам подпаски нужны.

Парчагин был порывист в решениях: коммунист и бывший пограничник, он не умел откладывать возникшее решение в сторону, как запасную пару брезентовых сапог. Он схватил белуджа за плечо, приподнял и вытолкнул из мазанки.