Владимир Кожевников – Воронов. Обратный отсчёт (страница 1)

Владимир Кожевников

Воронов. Обратный отсчёт

Глава 1. Туман и сталь

Москва, 3 апреля 1963 года. Шесть утра.

Туман лежал на улицах такой густой, что фонари казались размытыми жёлтыми пятнами, а звуки — редкий звон трамвая, лязг железных ворот, шаги одинокого прохожего — доносились приглушённо, словно из-под ваты. Воронов стоял у распахнутого окна своего кабинета, вдыхая сырой, тягучий воздух, смешанный с запахом мазута и мокрого асфальта. Внизу, у подъезда, дворник в ватнике с ленцой разгребал прошлогоднюю листву, и каждый взмах его метлы казался Воронову слишком медленным, словно время тоже увязло в этой весенней слякоти.

В руке он сжимал телеграфный бланк, который принесли полчаса назад. Бумага уже намокла от пота, и буквы начинали расплываться, но он помнил их наизусть: «НАШИ БОЯТСЯ НОВОГО. ЖДИ УДАРА». Мироныч, его старый друг, которого он не видел уже три месяца, выбрал семь слов — как всегда, скупых и точных. В прошлый раз такая же телеграмма предупредила о пожаре в архиве, который едва не уничтожил чертежи Н-1. Воронов тогда выжил чудом, вынося папки из огня с обожжёнными руками. Теперь он знал: Мироныч не ошибётся и в этот раз.

Он смял телеграмму и сунул в карман брюк, рядом с ключами от комнаты, где на старом комоде стояла фотография Гали. Она была в Подмосковье, у тётки, и он не видел её уже месяц. Разговоры по телефону были короткими и напряжёнными: она боялась, что его враги доберутся до неё, он боялся, что каждое слово могут перехватить. Но сейчас, в это сырое утро, ему отчаянно захотелось услышать её голос, просто чтобы убедиться, что она ещё дышит, что мир не рухнул окончательно.

Воронов вздохнул и закрыл окно. Холод пробирал до костей, но он знал: времени на сантименты нет. Карибский кризис, который он мысленно пережил заново как кошмар, остался позади, но холодная война только набирала обороты. Американцы, узнав о его системе управления, с бешеной скоростью перестраивали свою программу «Сатурн-5», вкладывая в неё миллиарды долларов. Он знал, что они готовят ответный удар. Но враг был не только за океаном. Он был здесь, в Москве, в кабинетах Министерства среднего машиностроения, где решались судьбы проектов.

На столе лежали чертежи, которые он закончил в два часа ночи. Они были испещрены его мелким, торопливым почерком, с пометками на полях. Он перевёл на бумагу принцип модульной сборки космического корабля — идею, которая в его время была рутиной, а здесь, в 1963-м, выглядела как вызов самому Косыгину. Если Королев примет это, они сэкономят не меньше полугода. Но если кто-то из консерваторов узнает о его планах раньше времени, его объявят сумасшедшим или, что хуже, вредителем.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Екатерина. Она была в своём неизменном белом халате, но выглядела так, будто не спала двое суток — под глазами залегли синяки, волосы выбились из узла, и она сжимала в руках стопку бумаг, как спасательный круг. Она поставила на стол две кружки — крепкий, почти чёрный чай, который они оба любили.

— Ты опять ночевал здесь, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. — Я видела свет в твоём окне в три ночи. И ты забыл закрыть форточку — у тебя руки замёрзли.

Воронов посмотрел на свои пальцы — они действительно были красными и чуть дрожали. Он сжал их в кулак, чтобы унять дрожь.

— Я доделывал чертежи. Завтра нужно отдавать их в макетную мастерскую.

— Не ври мне. — Она села напротив, и её взгляд стал острым, как скальпель. — Ты получил телеграмму от Мироныча. Я видела, как ты побледнел, когда читал её. Ты думаешь, я не заметила? Мы работаем вместе уже полгода, Воронов. Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.

Он помедлил, глядя в её глаза. Екатерина была не просто коллегой — она стала его тенью и его опорой в этом враждебном мире. Она не задавала лишних вопросов о его прошлом, не требовала объяснений его странных знаний, она просто была рядом. И сейчас он не мог солгать ей.

— В Министерстве точат на тебя нож, — сказал он тихо, чтобы его не услышали за дверью. — Кто-то из заместителей, возможно, Сабуров, пишет докладную о пересмотре финансирования лунной программы в пользу военных ракет. Хотят отрезать нас от бюджета и передать деньги Челомею на УР-500. Мироныч говорит, что докладная уже лежит на столе у председателя Госкомитета. Если её утвердят, мы потеряем год, а то и два. Американцы к тому времени уже будут на Луне.

Екатерина побледнела. Её пальцы, сжимавшие кружку, побелели.

— Это же катастрофа, — прошептала она. — Мы не успеем даже к 1968-му. А у нас уже есть готовые решения! Твоя система управления, модульный принцип — мы можем сделать рывок!

— Поэтому я должен встретиться с Королевым, — сказал Воронов. — Сегодня вечером. У него есть прямой выход на Хрущёва, и, если он поддержит нас, мы сможем обойти Сабурова.

— Королев сейчас в больнице, — ответила Екатерина, и в её голосе послышалась горечь. — Я слышала от его секретаря: сердце. Ему запретили волноваться, и он никого не принимает до конца недели.

Воронов почувствовал, как внутри всё оборвалось. Королев болен. В самый неподходящий момент. Это не могло быть совпадением — слишком уж своевременно Сабуров начал свою атаку.

— Тогда у нас есть только один путь, — сказал он, вставая и подходя к телефону. — Я позвоню Миронычу. У него есть контакты в аппарате Хрущёва.

Он набрал номер, который знал наизусть. После долгих гудков раздался хриплый голос Мироныча:

— Ты получил телеграмму?

— Да. Я знаю про Сабурова. Мне нужна помощь.

— Я уже ищу выход, — ответил Мироныч. — Есть один человек, референт по промышленности, он работает прямо в приёмной Хрущёва. Он может передать наши аргументы наверх, но он не делает это бесплатно. Он хочет встретиться с тобой лично. Завтра, в полдень, в кафе «Националь». Приходи один, без хвоста.

— Что ему нужно? — спросил Воронов.

— Не знаю. Но он сказал, что у него есть информация, которая тебя спасёт. И он готов обменять её на твою помощь в одном деле. Какое дело — не сказал. Будь осторожен, Воронов. Этот человек играет по своим правилам.

— Я буду, — ответил Воронов и положил трубку.

Он повернулся к Екатерине. Она смотрела на него с тревогой, но в её глазах уже загоралась знакомая решимость.

— Я поеду с тобой, — сказала она.

— Нет. Это слишком опасно.

— Я не прошу разрешения, Воронов. Я просто говорю тебе, что буду ждать в соседнем переулке. Если что-то пойдёт не так, я вызову помощь. Ты не должен идти туда один.

Он хотел возразить, но увидел в её лице стальную непреклонность. Она была права. В одиночку он был слишком уязвим.

— Хорошо, — сказал он. — Но, если я не выйду через час, уходи и свяжись с Миронычем. Не рискуй собой.

— Договорились.

Она вышла, и Воронов остался один. Он подошёл к столу, взял чертежи и долго смотрел на них, на линии, которые могли изменить ход истории. Завтрашняя встреча могла стать его последней, но он не имел права проиграть. Он думал о Гале, о её улыбке, о том, как она ждала его в Подмосковье. Он должен был выжить. Ради неё. Ради будущего, которое он уже начал переписывать.

За окном туман начал рассеиваться, и в сером небе показались первые лучи солнца. Воронов сжал чертежи в руке и произнёс тихо, почти неслышно:

— Завтра решается всё.

Глава 2. Человек с портфелем

Кафе «Националь» встретило Воронова теплом и запахом кофе, смешанным с духами дамской половины. Он вошёл ровно в полдень, снял кепку и оглядел зал. Высокие потолки с лепниной, пыльные хрустальные люстры, которые тихо позвякивали от сквозняка, старые портьеры, впитавшие запах табака и дорогого одеколона. Он выбрал столик у окна, откуда просматривался вход, и заказал чай. Официант, пожилой и сухопарый, с аккуратно зачёсанными назад седыми волосами, подал ему чайник с заваркой и фарфоровую чашку, и Воронов сделал глоток, стараясь унять дрожь в руках.

Снаружи, в соседнем переулке, ждала Екатерина. Он видел её тень, промелькнувшую между двумя грузовиками, когда подходил к гостинице. Она держалась на расстоянии, но он знал: если через час он не выйдет, она свяжется с Миронычем. Это был его единственный страховочный трос, о котором никто не знал.

Минуты тянулись с противной медлительностью. В кафе было тихо: за соседним столиком пожилая пара в серых костюмах молча пила коньяк, время от времени поглядывая на часы. У стойки официант перетирал бокалы, делая вид, что не замечает Воронова. Ничего не происходило, но воздух казался плотным, как перед грозой.

Ровно в 12:10 дверь распахнулась, и внутрь шагнул человек, который явно привык, что на него обращают внимание. Он был невысоким, но крепким, с широкими плечами, которые распирали пиджак идеальной посадки. В руке он держал чёрный кожаный портфель — не новый, а потёртый по углам, как у человека, который носит его годами. Лицо его было гладким, без единой морщины, но глаза — светлые, почти бесцветные — смотрели с той особенной настороженностью, которая бывает у людей, привыкших считать каждый свой шаг.

Он прошёл к столику, не глядя по сторонам, и сел напротив Воронова, даже не спросив разрешения. Портфель он положил на колени, прижав к себе, как бронежилет.

— Воронов, — сказал он, и его голос был лишён интонаций, словно он читал с листа. — Я Игнат Владимирович, референт Совета Министров по промышленности. Вы знаете, зачем я вас позвал.