Владимир Кожевников – Созерцатель снега (страница 1)
Владимир Кожевников
Созерцатель снега
Глава I. Тишина до
Аристарх Ветлугин слышал, как падает снег. Это был звук трения шелковой нити о наждачную шкурку вечности. Рояль «Блютнер» чернел посреди мансарды глянцевым катафалком, ожидающим только одного пассажира. Третья зима минула с тех пор, как его струны рождали мелодию, но он не молчал. Он гудел. Тонкая струна фа-диез отзывалась на малейший сквозняк из дымохода, и этот комариный, навязчивый звон давно стал для Ветлугина синонимом тишины. Абсолютная тишина, знал композитор, не беззвучна — она звенит фальшивой нотой.
Ветлугин приложил ладонь к стеклу. Холод обжег линию жизни. Под теплой кожей иней таял, открывая панораму сплющенного снегом города. Дома казались выщербленными клавишами разбитого органа — одни выше, другие ниже, и все провалены в сугробы. Он искал в этой картине ритм, но находил лишь аритмию капели, капающей за шиворот зиме.
На пюпитре лежал лист вержированной бумаги. «Introitus. До-минор». До-минор — тональность траурной мессы и дрожащих губ на ветру. Буквы запеклись чернилами, похожими на венозную кровь. Это был не вход, а шрам от затянувшейся раны вдохновения.
В пустом желудке вспух и лопнул пузырь голода. Это был не голод тела, а голод лабиринта ушной раковины, жаждущей грома литавр. Ветлугин сел за «Блютнер». Сиденье отозвалось старческим скрипом позвонков. Он поднял тяжелую крышку, обнажив патинированные струны — нервы инструмента, оголенные и ждущие удара.
Он ударил по клавише «до» первой октавы. Камертон молчания.
Звук, густой и одинокий, сорвался с резонансной деки, ударился о корешки книг, смахнул с Гайдна пыль и вязко застрял в пыльном ворсе бархатных портьер, где и скончался в корчах затухающей амплитуды.
И в тот момент, когда последнее эхо стекло по стене, из-за стеллажа с партитурами раздался стук.
Тук. Тук-тук. Тук.
Не скрежет мышиных зубов. Не треск рассыхающейся древесины. Четкий, двусложный, человеческий ответ в такт сердцу. За стеной — там, где два года назад умер старый переплетчик и куда риелтор боялся водить покупателей из-за запаха плесени, — кто-то просился войти.
Ветлугин не отдернул руку. Его указательный палец всё еще давил на пожелтевшую клавишу «до», удерживая тишину на коротком поводке. Он смотрел на стену. Снег за окном сменил траекторию и теперь летел горизонтально, заметая путь к отступлению.
Глава II. Контрапункт тени
Стук повторился на следующую ночь. Он возник ровно в тот миг, когда Ветлугин сомкнул пальцы на аккорде до — соль — си-бемоль. В мансарде горел только снежный, асептический свет уличных фонарей. Клавиатура казалась решеткой, за которой томились звуки. Пальцы Аристарха, сухие и горячие, вопреки воле хозяина искали путь сквозь «Introitus». Мелодия была тяжела, как шаги человека, несущего на плечах другого, мертвого человека.
На третий стук он повернул голову к дубовому шкафу. Затхлость нафталина отступала под натиском иного запаха — сладкого, пыльного, с примесью горячего сургуча. Так пахли перчатки матери, когда она, вернувшись с концерта, снимала их у двери, и этот запах просачивался в детскую, обещая, что он не один. Ветлугин знал: в той, соседней квартире, давно уже живет только мышиный помет и старые газеты. Но запах был реален. Тишина, долгая и гулкая, возвращала ему не звуки прошлого, а его обоняние прошлого. Это был синестетический бунт запертого сознания.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.