Владимир Кожевников – Садовник Созвездий (страница 2)

Сначала в ответ была лишь напряженная тишина. Потом, медленно, словно нехотя, зашелестел один из старейших кошмаров, росший неподалеку. Он снился когда-то астронавту, потерявшемуся в гиперпространстве, когда навигационные системы выдали сбой, и реальность расслоилась на бесконечное множество одинаковых, мертвых коридоров. Его листья были не колючими, а гладкими и холодными, как обшивка шлюза.

«Оно не твое, Садовник, – прошелестел он, и его голос (если шелест можно назвать голосом) был лишен эмоций, лишь констатация факта. – Его корни в другом грунте. Не в почве подсознания, а в грунте реального одиночества. Того, что не снится, а проживается. В грунте из замерзшего пота, металла и счетчика, безжалостно отсчитывающего последние минуты воздуха.»

Шелест сделал паузу, будто собираясь с мыслями, листья его слегка поскрипывали.

«Ты растишь грезы. Тени, отражения, намёки. А это… – он сделал едва уловимое движение в сторону Черного Камня, – это пробуждение. Суть, а не тень. Его нельзя посадить. Нельзя полить. В него можно только упасть. И если упадешь, ты уже не сможешь снова стать Садовником. Ты станешь частью той пустоты, которую он отражает.»

На следующий цикл, когда Лейон, измученный бессонницей (хотя он и не нуждался во сне в привычном смысле), проверял периферийные участки, в саду появился новый сон. Он упал не на почву, а прямо ему в ладони – легкий, невесомый, как снежинка. Он был хрупок и прозрачен, как первый иней на забытом стекле, и в его сердцевине, словно в капле росы, пульсировал, возникал и исчезал один-единственный образ: небольшой обшарпанный звездолет с потухшими двигателями, медленно, бесцельно вращающийся в густой, беззвездной пустоте. На его борту, в крошечной, освещенной лишь аварийными светодиодами кабине, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, сидел человек. Его лицо было изможденным, глаза – слишком большими, в них не было паники, лишь глубокая, бездонная усталость. И он смотрел. Смотрел в темноту, в которой не было ни одной знакомой, утешительной звезды, ни одного маяка.

Это был сон того, кто был на том корабле. Не воспоминание, не фантазия. Сон об одиночестве здесь и сейчас. Сон-стон. И он упал прямо сюда, к Лейону, словно последний, отчаянный крик о помощи, направленный и усиленный безмолвным, мощным призывом Черного Камня, служившего странной антенной, ретранслятором отчаяния.

И в тот миг, когда сон-крик коснулся ладоней Лейона, Черный Камень в дальнем гроте дрогнул. Не физически, а в своем измерении. И на его гладкой, поглощающей свет поверхности отразилось не окружающее, а та самая картина: звездолет, человек, тьма. Отражение было идеальным и жутким.

Лейон понял. Сомнения рассеялись, как дым. Это не семя. Это маяк. Немой, черный, безучастный маяк, отмечающий место кораблекрушения души.

И он, сам того не желая, уже получил ответный сигнал. Призыв о помощи, адресованный в никуда, но попавший прямо в его тихий, упорядоченный мир. Теперь этот призыв висел в его руках, холодный и хрупкий, как слеза.

Глава 2. Грамматика безмолвия и Первый шаг.

Теперь Лейон видел его каждый раз, закрывая глаза, и даже когда открывал. Образ вжился в него, как заноза, став навязчивой картинкой под веками. Он знал каждую царапину на обшарпанном борту звездолета «Скиталец». Знаком был каждый мерцающий светодиод на потухшей панели, каждая тень в углу кабины. И человек за стеклом – его поза, опущенные плечи, безвольные руки, лежащие на коленях. Но больше всего Лейона преследовала темнота за иллюминатором. Она была не просто отсутствием света. Она была субстанцией, жидкой и густой, в которой тонул корабль. В ней не было ни искорки, ни намека на движение, кроме медленного, похожего на агонию, вращения самого «Скитальца».

Этот сон-крик, этот кристаллизованный стон, стал ядром нового, тревожного ростка в его саду. Он пульсировал не плавным, убаюкивающим ритмом спящего разума, а резкими, синкопированными толчками, похожими на аритмию больного сердца. Он не сливался с общей симфонией сада, не вплетался в хор шепотов и перезвонов. Он был диссонансом – настойчивым, требовательным, подобным монотонному сигналу аварийного маяка, который нельзя игнорировать, даже если очень хочется.

Садовник, сидя в центре своего владения и механически пропалывая сорняки мелких, мимолетных страхов, наконец, понял суть дилеммы. Его разум, отточенный веками работы с тонкими материями, выстроил модель. Черный Камень-Маяк был аномалией, разрывом, точкой контакта. Не дверью даже, а скорее проводником, живым кабелем, протянутым между миром теней-грез (его миром) и миром плоти-металла, где законы были жестоки и неумолимы. Сон космонавта был мостом, первым пакетом данных, пересланным по этому кабелю. Но Лейон был Садовником, а не Инженером, не Физиком. Его инструменты – серп из нейтронной звезды, лейка для кометной росы, тончайшие пинцеты для прививки – были бессильны в реальности вакуума и стали. Он мог исцелить душу от кошмара, но как починить сломанный гипердвигатель? Как найти дорогу домой в абсолютной, беззвездной пустоте?

Отчаяние, тихое и холодное, заставило его снова прийти к старому кошмару астронавта. Он стоял перед ним, этот сон-советчик, и Лейон чувствовал, как тот съежился, стал меньше, его ледяные листья потускнели. Жертвы уже начались, просто пока неявные.

«Ты говорил, в это можно упасть, – голос Лейона прозвучал глухо, лишенный привычной мягкой интонации хранителя. – А если… если кто-то захочет не падать, а перепрыгнуть? Сделать шаг на тот берег?»

Кошмар зашелестел с явным беспокойством, его листья заскрипели, как старые суставы.

«Ты – Садовник. Твоя почва – подсознание. Его реальность – вакуум, масса, энергия, энтропия. Между ними нет мостов, Садовник. Есть барьер. Он тоньше паутины, его нельзя пощупать, и прочнее нейтронной звезды, его нельзя разбить. Философы и сновидцы называют его Зеркалом Восприятия. Или Гранью. Ты отражаешь их мир в снах. Они, сами того не зная, отражают твой мир в своих мифах, в искусстве, в тех снах, что потом прилетают к тебе. Это замкнутый круг. Пересечь Зеркало – значит сломать отражение. Исказить и свою суть, и его. Для тебя и для него. Ты станешь для него галлюцинацией, а он для тебя – разрушительной абстракцией.»

«Но он зовет!» – возразил Лейон, и в его голосе, никогда не знавшем гнева или нетерпения, прозвучали нотки чего-то нового, острого, человеческого – отчаяния. – «Я чувствую его тоску! Она режет, как струна!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.