Владимир Кожевников – Принцип исчезновения (страница 1)
Владимир Кожевников
Принцип исчезновения
Пролог. Пыль былого
Вселенная хранит всё. Каждый вздох, каждый всполох солнечного зайчика на стене покинутой детской, каждый шепот, унесенный ветром с древней площади – всё впечатано в самую ткань мироздания, как фантомная голограмма в куске янтаря, как эхо, застывшее в кристалле пространства-времени. Мы нашли способ эту голограмму проявить. В гордыне, пахнущей озоном и холодным металлом лабораторий, мы назвали это «Хроноархивом». Мы вообразили себя прометеями, похитившими не огонь, а само время. Мы мечтали стать хранителями вечности, бесстрастными летописцами, для которых прошлое – это открытая книга, а не угасающий шепот.
Мы не поняли, что стали ее палачами. Что взяли в руки не скальпель историка, а кислоту, разъедающую плоть фактов.
Ибо сознание – не нейтральный наблюдатель. Это активный, голодный, неумолимый реагент. Прямой, сфокусированный взгляд разума на событие прошлого вступает с ним в квантово-энтропийную связь, хрупкую и смертоносную. Мы назвали это «Эффектом Внимания» или, в своих более мрачных отчетах, «Принципом Исчезновения». Наблюдаемое событие, подобно квантовой частице, теряет свою материальную укорененность в истории, перетекая из царства фактов в зыбкое поле коллективного сознания наблюдателей. Оно мутирует, превращаясь из реальности – в воспоминание, из воспоминания – в легенду, из легенды – в смутный призрак, пока и тень о нем не растворяется в белом шуме забвения. Мы открыли, что прошлое можно не только увидеть, но и съесть взглядом.
Чем пристальнее вглядываешься в лицо умершей возлюбленной на пожелтевшей голограмме, чем с большей жадностью вдыхаешь воображаемый запах ее духов, чем яснее слышишь эхо ее смеха, – тем быстрее расплываются, тают, рассыпаются в прах её настоящие черты в самой Реальности. С каждым нашим вздохом восхищения мы выдыхаем частицы былого. Прошлое, этот невосполнимый архив смысла, оказалось самым невозобновляемым ресурсом. И мы, ненасытные, пожираем его, принимая пиршество разума за акт спасения, а свое отражение в черном зеркале времени – за лицо бога.
Я – Архивариус. Моя задача – не спасать. Спасти уже нельзя. Моя задача – отсрочить приговор. Замедлить неумолимый процесс превращения всего сущего в пыль воспоминаний. Я – тюремщик при смертнике по имени Вчера. И иногда мне кажется, что цепи, которые я на него надеваю, лишь ускоряют его гибель.
Глава 1. Тишина в архиве
Хроноархив встретил его не звуком, а его отсутствием – выхолощенной, густой тишиной, которую лишь подчеркивал непрерывный, едва уловимый гул квантовых процессоров, звучащий как отдаленный шум океана в раковине. Воздух был стерильно холодным, от него слегка щипало в носу, и в нем витал знакомый, тошнотворно-сладковатый коктейль из озона, статики и пыли – не простой пыли, а особой, хроно-активной, оседающей на всем, как пепел сожженных временем мгновений.
Зал Главного Доступа напоминал собор, построенный для машин и призраков. Его стрельчатые своды терялись в полумраке, где мерцали тусклые синие огоньки серверных индикаторов, словно далекие звезды в искусственном небе. Стены, отполированные до матового черного блеска, были усеяны овалами – «Зеркалами Клейна». Они не отражали ничего из настоящего. Их поверхности были глубже, чем просто чернота; это была чернота забвения, вход в ничто, которое когда-то было чем-то. Каждое зеркало – надгробная плита на могиле момента, который еще не умер до конца, но уже и не жил. Прямое наблюдение, та самая сладостная и разрушительная наркомания ранних лет Архива, требовало активации Зеркала. Тогда пространство за ним оживало, проецируя объемную, звучащую, осязаемую (но призрачную, лишенную субстанции) сцену прямо в зал. Это был самый быстрый метод уничтожения – полное сенсорное погружение, пожирающее историю со скоростью человеческого восхищения, страха, любопытства.
Элиас Варн ступил на черный, поглощающий свет пол, и его шаги не издали ни звука. Он двигался медленно, привычно, как священник в пустом храме. Его темно-серый комбинезон архивариуса сидел безупречно, но не скрывал усталой сутулости плеч, ноши, которую нельзя снять. Он подошел к одному из овалов в дальнем конце зала. Здесь тишина была особенно гнетущей. На матовой табличке под ним значилось: «Флоренция, 1504. Леонардо да Винчи, мастерская, эскиз к «Битве при Ангиари».
В горле у Элиаса внезапно встал комок – неожиданный, горький, как пепел. Это была не ностальгия. Ностальгия – удел Ностальгистов. Это была боль осознания утраты, которую ты не можешь оплакать, потому что сам являешься частью машины, ее причиняющей. В юности, до полного осознания чудовищной природы Принципа, он, как и все стажеры, проходил «практику погружения». Он видел эту мастерскую. Не через сухие данные, а настоящей. Запах льняного масла, терпкий и тяжелый, смешанный с ароматом свежей штукатурки и древесины. Мелкая пыль, танцующая в луче света, пробивающемся через высокое окно. Скрип гусиного пера по грунтованной доске, сдержанное бормотание старика-ученого, царапающее, как наждак, шуршание его одежды… Тогда это казалось чудом. Теперь это было преступлением. Теперь – только аскеза. Только цифры.
Он с силой, почти физическим усилием, отвел взгляд от черной, манящей поверхности зеркала. Наблюдать – значит убивать. Этот постулат был выжжен в его сознании. Вместо этого он активировал на запястье браслет-сканер. Устройство, похожее на массивные часы, тихо завибрировало, и над его поверхностью всплыло голографическое меню. Элиас выбрал режим «Косвенный съем: Метаданные». Прибор считывал не образ, не сияющую, ядовитую плоть прошлого, а его квантовый «отпечаток» – холодные метаданные реальности: спектральный анализ света, колебания давления воздуха, температурные аномалии, элементарный состав материалов в наномасштабе. Безопасный суррогат.
В нейроинтерфейсе Элиаса, тончайшей сетке имплантов, оплетавшей его зрительную кору, проплывали цифры, графики, диаграммы. Он видел не мастерскую, а ее схему. Сердцебиение субъекта (Леонардо): 68 ударов в минуту, легкая аритмия, характерная для возраста и постоянного умственного напряжения. Состав воздуха: 78% азота, 21% кислорода, 0,9% аргона, повышенное содержание свинца и ртути – следы красок и препаратов. Температура в углу у печи: 23.4°C. Влажность: 62%. Факты. Без лица, без голоса, без магии затенения сфумато. Безопасный, бесплодный отчет, который лишь медленно, подобно низкоуровневой радиации, травил прошлое, отщипывая от него микроскопические кусочки с каждым сеансом.
И это лучше, – сурово подумал Элиас, отключая сканер. Данные исчезли, оставив после себя легкое давление в висках – побочный эффект интерфейса. Лучше медленная болезнь, чем мгновенная казнь.
Зал был пуст. Когда-то, в первые десятилетия после открытия Архива, здесь толпились восторженные «зрители». Ученые, художники, просто любопытствующие из элиты. Они уничтожали шедевры взглядами быстрее, чем время – камни готических соборов. Их коллективный вздох восхищения перед «Моной Лизой» стоил миру нескольких оттенков ее улыбки. Теперь Архив был моргом, а архивариусы – патологоанатомами, которые боятся заразиться от трупа истории, но обязаны его препарировать. Элиас часто ловил себя на мысли, что он не столько хранитель, сколько свидетель постепенного оскудения мира. Мира, который даже не подозревает, что теряет свои корни.
Внезапно тишину, эту хрустальную, хрупкую субстанцию, разрезал структурированный сигнал. Он прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, через тот же нейроинтерфейс. Голос «Хранителя», ИИ-смотрителя Архива, был лишен эмоций, сведен к чистому информационному потоку. Но паттерн сообщения, его приоритет и внутренняя структура кричали о панике громче любого человеческого вопля.
«Внимание, Архивариус Варн. Зафиксировано аномальное ускорение энтропии в кластере «Культурный Ренессанс, Земля, 14-16 век». Падение индекса материальной связности: 0,8% за последние 24 часа. Тренд экспоненциальный. Причина: несанкционированная фокусировка наблюдательского внимания. Паттерн наблюдения… агрессивен. Целенаправлен. Источник – не зарегистрирован в сетях Архива.»
Элиас замер. 0,8%. Цифра отпечаталась в мозгу огненными буквами. Фоновый показатель для защищенного кластера составлял тысячные доли процента в год. Это был не несчастный случай, не ошибка одинокого дилетанта. Это был разбой. Целенаправленный, методичный грабеж.
Кто-то не просто украдкой смотрел на Ренессанс из-за плеча архивариуса. Кто-то выкачивал из него соки, ускоряя процесс в тысячи раз, используя какую-то неизвестную, чудовищно эффективную технологию. В воображении Элиаса всплыл образ: невидимая стая пираний, кишащая вокруг «Рождения Венеры» Боттичелли, от которой оставалась лишь пустая рама, висящая в небытии. Или муравьи-листорезы, методично срезающие и уносящие в свой муравейник фрагменты фресок Сикстинской капеллы.
Теории о «Ностальгистах», долгое время считавшиеся маргинальной паранойей немногочисленных скептиков в Совете, перестали быть теориями. Это была их визитная карточка. Их философия, столь же извращенная, сколь и логичная в своей чудовищности: они не хотели сохранять красоту. Они хотели создать её абсолютный, тотальный дефицит. Уничтожить оригиналы, чтобы стать единственными обладателями их отблесков, последними жрецами утраченного света. Чтобы настоящее, оскудевшее и тоскующее по прошлому, которого оно никогда не знало, молилось им как хранителям священных реликвий, которых больше не существует нигде, кроме как в тайных архивах забвения.