Владимир Кожевников – Песнь спектрального корня (страница 2)

Пир после церемонии был данью традиции, не более. Лира сидела во главе стола, Кэлум — рядом, на расстоянии вытянутой руки, которая могла убить. Лорд-регент Тибальт, дядя принца, поднял кубок из потемневшего серебра, наполненный настоем болотных ягод. За окном, выходившим на опушку Леса, дрогнула ветвь — словно лес придвинулся ближе, подслушивая.

— За новую эру процветания! — провозгласил Тибальт, и его чёрные дёсны блеснули в свете грибных ламп. — За то, чтобы наш дорогой племянник наконец-то обрёл... семью.

Лира заметила, как побелели костяшки пальцев Кэлума, сжимавших подлокотник. Но ещё она заметила, как переглянулись лорды из свиты Тибальта — быстрый, понимающий взгляд. Они не верили в долгий брак.

— Ваш дядя, — произнесла Лира, едва шевеля губами, не глядя на мужа, — празднует не наш союз, а мои будущие похороны.

— Он всегда любил забегать вперёд, — голос Кэлума, тихий и глухой, прозвучал почти равнодушно. — Ему не терпится стать регентом ещё на одно поколение.

— Тогда не будем его томить ожиданием. Начнём работать.

Кэлум чуть повернул голову, и в этом движении Лире почудилось нечто похожее на благодарность.

Супружеские покои встретили их запахом мускуса и тлена. Стены из живого дерева, пропитанного консервирующими составами, сочились смолой, которая собиралась в янтарные капли на полу. Грибные лампы давали бледный, мертвенный свет. Ложе под балдахином из спектрального мха напоминало одновременно алтарь и операционный стол. Лира, войдя, скинула туфли и прошлась босиком по прохладному полу, изучая обстановку. Одна из капель смолы на стене потекла быстрее, когда она прошла мимо — словно дерево реагировало на её присутствие. Кэлум остался у двери.

— Ты можешь снять маску? — спросила она, не оборачиваясь. — Я понимаю про дыхание, но я найду способ защититься. Дай мне хотя бы увидеть, с кем я заключила сделку.

Молчание. Затем — звук отстёгиваемых ремешков. Лира обернулась. Кэлум держал маску в руке.

Его лицо оказалось... обычным. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, острые скулы, тонкие губы. Внешне — молодой мужчина, не старше тридцати. Но глаза — вот что её поразило. Глаза у него были не чёрными, как ей казалось из-под маски, а бледно-зелёными, цвета молодого мха, и светились они собственным, внутренним светом. Светом спор.

— Ты красива, — произнёс он, глядя на неё. — Я ожидал увидеть старуху.

— Я — старуха, — усмехнулась Лира. — Просто хорошо сохранилась. Ты тоже красив, принц. Жаль, что я уже не могу позволить себе оценить это по достоинству. Но спасибо за комплимент. А теперь расскажи мне всё.

Он рассказывал не монологом — допросом. Лира задавала вопросы, как хирург, делающий надрезы: точно, быстро, безжалостно. Какова концентрация спор в крови? (Смертельна через четыре секунды контакта.) Какова дальность поражения дыханием? (Три фута, если без маски.) Действует ли проклятие на растения? (Да, медленнее.) На мёртвую плоть? (Нет.) На призраков? (Никогда не пробовал.) Есть ли у него иммунитет к собственному проклятию? (Частичный — он может касаться себя, не умирая.)

— Твой дядя знает все эти детали? — спросила она, закончив опрос.

— Он их и выяснял, — глухо ответил Кэлум, отвернувшись к окну, за которым чернели ветви Леса. — Когда я был ребёнком, он ставил эксперименты. Подносил ко мне животных, смотрел, как быстро они умирают. Однажды привёл пленника. Пленник кричал четыре секунды.

Лира промолчала. В её груди что-то сжалось — не жалость, нет, давно забытое чувство. Признание. Она тоже знала, что значит быть инструментом в чьих-то руках. Инструментом, который однажды решил сменить хозяина.

— Я могу тебе помочь, — сказала она, открывая сундук с приданым. — Не исцелить. Исцеление — это ложь, которой кормят романтиков. Я могу помочь тебе использовать это.

Она достала свёрток из спектральной ткани. Та переливалась в свете грибных ламп, полупрозрачная, невесомая, свитая из посмертных искр. Лира заплатила за неё три года назад, когда ещё была в силе — заплатила долгом, который до сих пор висел над её Домом. Прядильщицы Душ, единственные мастера, способные ткать из ушедших, взяли с неё клятву: однажды она отдаст им свою искру, когда та окончательно угаснет. Не каменное изваяние, а живую душу — на нити. Ткань, созданная ими, работала как губка: она впитывала магию, любую магию, и запирала её в межмировом пространстве между нитями. Именно поэтому она могла выдержать проклятие Кэлума — не отражая, а поглощая.

— Спектральная ткань, — сказала Лира, разворачивая материю. — Этого хватит на одну перчатку. Если мы найдём способ воспроизвести её без Прядильщиц, у нас будет средство для контакта.

Кэлум смотрел на ткань, и в его глазах читалось что-то, чего Лира не видела раньше. Не надежда. Не голод. Что-то среднее — голодная надежда, надеющийся голод.

— Дай мне, — попросил он.

Лира протянула свёрток. Он стянул перчатку с левой руки, обнажив бледную кожу с зелёными прожилками, и взял ткань. Материя вспыхнула ярким светом, принимая на себя удар проклятия, и зашипела, но выдержала. Тогда Кэлум обмотал ладонь и, глядя Лире в глаза, протянул руку.

— Три секунды, — сказала она, повторяя их давний уговор. Тот самый, что она предложила ещё в день встречи: «Ты подаришь мне своё прикосновение на три секунды, а я уничтожу репутацию твоего дяди».

— Три секунды, — подтвердил он.

Их пальцы сомкнулись. Лира почувствовала жар — не смертельный, но тревожный, как прикосновение к металлу, раскалённому на солнце. Сквозь ткань она ощущала контуры его ладони, твёрдость костей, напряжение мышц. И — странное, почти эротическое покалывание. Её искра внутри встрепенулась, потянулась к нему, как растение тянется к свету. Или как мотылёк — к огню.

— Раз. Два. Три.

Лира разжала пальцы. Ткань осыпалась пеплом. Кэлум смотрел на свою обнажённую ладонь так, словно видел её впервые за многие годы.

— Ты не умерла, — прошептал он.

— Я же говорила, — Лира стряхнула пепел с платья. — Я эффективна.

Он поднял на неё глаза, и в них горел тот самый внутренний свет — ярче прежнего. Лира вдруг осознала, что это не просто свет спор. Это был свет его искры — такой же живой, как и её собственная. Проклятие не погасило её, а лишь окружило, как кокон.

— Библиотека моего отца, — сказал он, надевая перчатку. — Там есть записи. Ритуал, который он нашёл. Он не успел его завершить. Если мы найдём способ, о котором ты говоришь...

— Тогда веди, — ответила Лира. — И по пути расскажи мне о Тибальте. Всё, что знаешь. Нам понадобятся его слабости.

Библиотека покойного короля Орланда находилась не в подземелье — в сердце дерева. Кэлум провёл Лиру через тайный ход, узкий и тёмный, пахнущий грибницей и чем-то сладким, как гниющая плоть. Коридор петлял, спускался, сужался, пока они не оказались перед дверью — не деревянной, а живой. Мембрана, сотканная из корней и мицелия, пульсировала в такт дыханию принца.

— Она узнаёт кровь, — пояснил Кэлум, прикладывая ладонь к мембране. Та разошлась, пропуская их внутрь, и сомкнулась за спиной.

Библиотека Орланда оказалась не пыльным склепом, а садом. Книги не лежали на полках — они росли. Тонкие, светящиеся грибы на длинных ножках поднимались из земли, и на их шляпках проступали буквы, складываясь в слова, фразы, формулы. Свитки были свёрнуты из листьев папоротника, и текст на них не писался — прорастал венами. Карты, диаграммы, схемы ритуалов — всё это было живым, дышащим, частью экосистемы. В воздухе пахло не пылью, а влажной землёй и мицелием.

— Мой отец был не просто королём, — тихо сказал Кэлум, оглядывая сад. — Он был садовником. Он считал, что любое знание должно расти и размножаться. И проклятие он воспринимал не как болезнь, а как семя.

Лира проходила между рядами грибных книг, и её искра внутри дрожала, узнавая магию, вплетённую в этот сад. Орланд был гением. Безумным, но гением. Каждая грибница здесь была пропитана его мыслью, его поиском. Он не просто искал лекарство — он искал применение.

— Где записи о ритуале? — спросила Лира.

Кэлум указал на дальний угол, где рос исполинский гриб, чья шляпка светилась бледно-голубым, единственная во всём саду. Подойдя ближе, Лира увидела на ней текст — руны, которые складывались в формулы, и формулы, которые превращались в образы. Ритуал. Не исцеления — трансформации.

— «Проклятие Сосуда, — прочла она вслух, и её голос в тишине сада прозвучал почти святотатственно, — есть не уничтожение, но избыток. Не смерть, но неконтролируемая жизнь. Чтобы подчинить её, двое должны стать одним. Один отдаст форму, другой — суть. И возникнет третье — божество или чудовище.»

Лира подняла взгляд на Кэлума. Тот стоял неподвижно, и свет грибов отражался в его глазах, делая их почти белыми.

— Твой отец, — медленно произнесла она, — хотел не снять проклятие. Он хотел его использовать.

— Да, — ответил Кэлум. — И заплатил за это жизнью. Ритуал был незавершён. Ему не хватило партнёра.

В тишине библиотеки-сада их взгляды встретились. Лира ощутила, как её искра — угасающая, но всё ещё живая — потянулась к нему. К его свету, скрытому под слоями спор. Два голода. Два конца. И где-то в углу сада один из грибов, доселе тёмный и спящий, начал медленно разгораться, наливаясь бледно-зелёным светом.