Владимир Кожевников – Небесный садовник (страница 1)

Владимир Кожевников

Небесный садовник

Глава 1. Ночь, в которую всё началось

Марсианская ночь опустилась на купола Первого Поселения, выстелив небо бархатом с алмазными россыпями чужих созвездий. Здесь, в ста пятидесяти миллионах километров от Земли, темнота была особенной – не той мягкой, колыбельной тьмой, что укутывает земные города, а звенящей, почти осязаемой пустотой, сквозь которую даже свет далёких солнц пробивался с неохотой.

В доме №7 по Улице Сириуса воздух пах пылью и тоской по земной сирени. Этот запах – смесь окислов, рециркулированной влаги и вечной, неизбывной сухости – въелся в пластик стен, в ткань одежды, в лёгкие каждого колониста. Тим, мальчик одиннадцати лет с живыми серыми глазами и непослушным вихром на макушке, давно перестал замечать его днём. Но по ночам, когда дом затихал и только тихо гудели системы жизнеобеспечения, запах становился особенно сильным. Он напоминал о том, что они здесь – чужие, непрошеные гости на планете, которая не хотела их принимать.

Тим не спал. Он стоял у иллюминатора – толстого кварцевого стекла в алюминиевой раме, чуть тёплого на ощупь из-за разницы температур – и смотрел на красную пустыню, озарённую ледяным светом двух лун. Фобос и Деймос, словно два осколка разбитого зеркала, медленно ползли по черноте, и их отражения ложились на песок серебристо-серыми пятнами, которые шевелились, когда тонкие верхние слои атмосферы дрожали от перепадов температуры.

Мальчик знал каждую дюну, каждый камень в пределах видимости. Он родился здесь, в этом поселении, и никогда не ступал на настоящую землю – только на марсианский реголит, который хрустел под подошвами скафандра как битое стекло. Ему рассказывали про дождь, про траву, про то, как пахнет мокрая кора после грозы, но эти слова оставались для него такими же абстрактными, как для земного ребёнка – описания гиперпространства. И всё же сегодня среди привычного, до боли знакомого пейзажа появилось нечто новое.

Сначала Тим подумал, что у него началась «песчаная мигрень» – болезнь, которой страдали многие дети колонистов из-за разреженной атмосферы и постоянного низкого давления. Но головной боли не было. Было только странное, щекочущее чувство в груди, словно кто-то невидимый щипцами потянул за нерв, идущий от сердца к горлу.

Оно появилось на гребне самой дальней дюны, там, где небо встречалось с землёй в дрожащем мареве холода. Сначала просто пятно, чуть более тёмное, чем окружающая тьма. Затем – очертания. Высокое, стройное, с пропорциями человеческого тела, но слишком идеальными, слишком плавными. Ни один человек не мог двигаться с такой текучей грацией, словно его суставы были не шарнирами, а каплями ртути.

Тим замер, забыв дышать. Он прижался лбом к холодному стеклу, и его дыхание оставило на кварце мутное пятно, сквозь которое фигура стала расплывчатой, почти призрачной.

Оно шло по барханам. И там, где его нога – или то, что служило ногой – касалась красного песка, происходило чудо. Из безжизненной, стерильной почвы, которую миллионы лет не трогал ни один корень, начинали пробиваться стебли. Тонкие, хрупкие, они росли на глазах, закручиваясь спиралями, выпуская листья – полупрозрачные, мерцающие изнутри. А затем распускались цветы. Они светились мягким фосфоресцирующим светом – синим, серебряным, алым – и каждый цветок был не похож на другой. Одни напоминали земные орхидеи, другие – колокольчики, третьи – невиданные звёзды с лепестками-лучами.

Но как только Создатель этих садов отступал на шаг, цветы начинали увядать. Лепестки съёживались, теряли свет, превращались в пепел, который тут же развеивал слабый ветер. Всё действо длилось не больше десяти секунд – рождение, цветение и смерть. Бесконечный, безмолвный круговорот красоты, который никто не видел. До этой ночи.

– Папа! – прошептал Тим, не в силах оторвать взгляд от иллюминатора. Голос его сорвался на высокую, детскую ноту, в которой смешались восторг и ужас. – Папа, проснись! Там… там снаружи человек!

Мартин, инженер систем жизнеобеспечения, спал тяжелым сном человека, который двенадцать часов подряд менял вышедшие из строя кислородные мембраны. Он был невысоким, коренастым, с вечными красными прожилками в глазах – следствие постоянной нехватки ультрафиолета и свежих овощей. Его руки, покрытые мелкими шрамами от острых кромок марсианских пород, вздрогнули, когда сын дотронулся до его плеча.

– Что? Опять кошмар? – пробормотал Мартин, садясь на койке. Он потёр лицо ладонями, и сквозь пальцы на Тима глянули усталые, уже немолодые глаза.

– Нет, не кошмар. Иди сюда. Быстро.

В голосе сына было что-то такое, отчего Мартин поднялся без дальнейших вопросов. Он тяжело, с хрустом в коленях – старый перелом, ещё земной, авария на стройке – подошёл к иллюминатору. Посмотрел туда, куда указывал дрожащий Тим.

Песок. Звёзды. Фобос, похожий на огромную картофелину, висящую слишком низко для комфорта. Ничего. Никакой фигуры. Никаких цветов.

– Тебе почудилось, сынок, – сказал Мартин, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но усталость делала его слова резкими. – Игра света. Отражение от купола. Иди спать. Завтра в школу.

– Я не спал! Я видел! Он шёл по песку и… и цветы росли у него под ногами!

Мартин вздохнул. Он знал, что такое детское воображение, заправленное тоской по несбывшемуся – по зелени, по открытому небу, по ветру, который пахнет не переработанной мочой и хлоркой. Многие дети в поселении придумывали себе друзей, целые миры за стенами куполов. Психологи называли это «марсианским синдромом отчуждения» и советовали не потакать, но и не запрещать.

– Ладно, – сказал он, кладя руку на плечо сына. – Расскажешь утром. А сейчас – спать. Обещаю, завтра я сам посмотрю в твою сторону. Идёт?

Тим хотел спорить, но увидел в отцовских глазах такую глубину усталости, что слова застряли в горле. Он кивнул, позволил увести себя в маленькую каюту, где на стене висела единственная фотография – женщина с каштановыми волосами, его мать, погибшая при разгерметизации год назад. Тим лёг, натянул одеяло до подбородка и долго смотрел в потолок, где мерцал крошечный светодиодный имитатор звёзд.

Он знал, что не спал. И он знал, что видел. И где-то глубоко внутри, в том месте, где рождаются самые стойкие убеждения, мальчик поклялся себе: он увидит Садовника снова.

Глава 2. День сомнений и ночь истины

Утро в Первом Поселении начиналось не с пения птиц, а с пронзительного сигнала будильника, транслируемого через все внутренние динамики. В 6:00 по местному времени (которое синхронизировали с Гринвичем, потому что привязываться к марсианским суткам, длиннее земных на 37 минут, было слишком мучительно) купола заливались искусственным светом – спектром, имитирующим утреннюю зарю на Земле. Психологи утверждали, что это помогает колонистам сохранять циркадные ритмы. На практике это просто раздражало всех, кто успел привыкнуть к долгим марсианским ночам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.