Владимир Кожевников – Круг зависимостей (страница 1)
Владимир Кожевников
Круг зависимостей
Глава 1. Нейронная сеть на задворках реальности
Санкт-Петербург, 2038 год. Промзона за Обводным каналом. Район, где время течет иначе: здесь до сих пор пахнет мазутом и ржавчиной, а навигаторы рисуют маршруты в обход, будто натыкаются на несуществующую стену. Алексей Корсаков, ведущий инженер-схемотехник АО «ЗАСЛОН», ненавидел это место. Но именно сюда, в здание бывшего НИИ точной механики, его привел внутренний компас, который отказывался калиброваться уже третий месяц.
Снаружи здание напоминало разлагающийся труп индустриальной эпохи: выбитые окна заколочены листами фанеры, стены покрыты сеткой трещин, а единственная дверь, обитая рваным дерматином, вела в темный подвал. Никакой вывески. Но Алексей знал – это здесь.
Он толкнул дверь. Воздух внутри оказался сухим и теплым, с резковатым запахом озона и нагретой керамики – пахло так, будто где-то в стене работал мощный высоковольтный выпрямитель. Спустившись по ступеням, Корсаков попал в холл, который категорически отказывался соответствовать внешнему облику здания. Стены здесь были отделаны не штукатуркой, а гибкими OLED-панелями последнего поколения. По ним бежали золотистые импульсы, визуализируя активность нейросети. Алексей узнал эту архитектуру: кластерная обработка данных с мемристорной матрицей. Такие разработки велись в отделе перспективных технологий «ЗАСЛОН», но то, что он видел здесь, было на поколение опережало существующие образцы. Паттерны свечения пульсировали в такт его сердцебиению, которое считывал, судя по всему, встроенный в стены лидар.
– Добро пожаловать, Алексей Андреевич. Проходите в круглый зал, – голос был тихим, мелодичным и доносился, казалось, отовсюду сразу – технология волнового формирования фронта звука, реализованная через массив нанопьезодинамиков. В «ЗАСЛОН» над этим билась группа акустиков, но до серийного образца было еще далеко. А здесь это уже работало.
В центре зала находился тот самый круг. Десять кресел, расположенных по идеальной окружности, в центре которой на полу был вмонтирован сложный интерферометр. Тысячи лазерных лучей перекрещивались в воздухе, создавая голографическую модель человеческого мозга, которая медленно вращалась. Алексей прищурился, узнавая компоненты. Стойка управления проекцией была точной копией опытного образца, который его коллеги из оптической лаборатории месяц назад докладывали на ученом совете. Тогда проект зарубили из-за невозможности создать стабильную голограмму в невакуумной среде. Здесь же лучи просто висели в воздухе, натыкаясь на невидимые глазу фотонные кристаллы. Кто-то решил проблему вакуума кардинально иным способом.
Руководительница группы, представившаяся Алевтиной Шац, встретила его у входа в круг. Она не носила белого халата, но выглядела как типичный научный руководитель: собранные в пучок седые волосы, цепкий взгляд и отсутствие какого-либо пиетета перед техникой.
– Вы опоздали на три минуты, – констатировала она, взглянув на «умные» часы Алексея, которые тут же моргнули экраном, синхронизируясь с местным тайм-сервером. – Но это простительно. У вас высокий порог нейропластичности, судя по томограмме, которую вы предоставили при регистрации.
– Я не предоставлял никакой томограммы, – нахмурился Алексей. Он пришел сюда по совету коллеги, чтобы побороть навязчивое состояние – «синдром поиска глубокого смысла», как они это называли в курилке. Состояние, когда инженер не может спать, пытаясь найти ошибку в расчетах, которой нет.
– Ваш пропуск в «ЗАСЛОН» работает на 5G, – спокойно ответила Шац. – Когда вы проходили через турникет проходной, система сканировала не только сетчатку, но и фронтальную кору головного мозга через зеркальный отражатель. Это стандартная процедура для помещений с высоким уровнем секретности. Вы просто невнимательно читали инструкцию по технике безопасности.
Алексей вздрогнул. Он сам участвовал в разработке того самого зеркального отражателя для СВЧ-диапазона. Это был его патент: метаматериал с отрицательным коэффициентом преломления. Но чтобы использовать его для нейровизуализации… это требовало мощности, которой не было у обычного турникета. Если только турникет не подключен напрямую к городскому сверхпроводящему кольцу.
Остальные участники уже сидели в креслах. Девять человек. Алексей занял десятое, свободное. Как только он сел, кресло бесшумно изменило форму, подстраиваясь под его антропометрические данные. В подлокотниках запульсировали слабые токи – снималась ЭКГ и КГР. Алексей почувствовал легкое, едва уловимое покалывание в области затылка – там, где располагалась зрительная кора. Будто кто-то мягко массировал нейроны, готовя их к трансляции образов.
– Сегодня мы начинаем новый цикл, – объявила Шац, и свет в помещении померк, оставив лишь голографический мозг в центре круга. – Правила просты: вы рассказываете историю. Историю своего страха, своей боли, своей зависимости. Но не называйте её. Просто говорите. Интерферометр и нейроинтерфейс кресел преобразуют вашу лимбическую активность в образы. Мы увидим то, что чувствуете вы.
История первая. Инженер-испытатель, 45 лет
Заговорил мужчина справа от Алексея. Он представился Дмитрием, сказал, что работает в испытательной лаборатории.
– Моя зависимость – это тишина. Абсолютная, вакуумная тишина. Я тестирую оборудование для глубокого космоса. Аппараты «ЗАСЛОН» для миссии к спутникам Юпитера. Мы проверяем их в барокамерах, откачивая воздух до давлений в 10^-12 торр. Это тишина, которую нельзя услышать ушами. Её слышишь костями. И однажды мне показалось, что в этой тишине есть голос.
Голограмма мозга в центре зала запульсировала, и на ней начали проступать структуры. Сначала это была просто модель коры, но затем изображение сменилось. Мы увидели барокамеру. Но её стенки были не из нержавейки, а из органической ткани, которая пульсировала. Покалывание в затылке у Алексея усилилось – нейроинтерфейс работал на полную мощность, вживляя чужой кошмар прямо в его сознание.
– Я провел там на сутки дольше положенного, – продолжал Дмитрий. – Нарушил технику безопасности, потому что хотел дослушать. Голос говорил о резонансе. О том, что в абсолютной пустоте, где нет частиц, остается только поле. И это поле можно согнуть. Я инженер, я знаю, что для искривления пространства нужна масса, сравнимая с массой звезды. Но голос утверждал, что достаточно создать область с нулевой энтропией. Полный порядок. И тогда пространство схлопнется само в себя, открыв проход.
На голограмме камера начала деформироваться. Сферическая поверхность барокамеры втягивалась внутрь, формируя подобие кротовой норы.
– Я начал расчеты, когда вернулся домой. – Дмитрий повысил голос, и свет в помещении начал меркнуть, тени от кресел поползли к центру. – Если создать сферическую область радиусом R, в которой все квантовые флуктуации подавлены, то плотность энергии вакуума станет отрицательной. По уравнению Эйнштейна, отрицательная энергия создает антигравитацию, отталкивание. Но если придать этой области не сферическую, а тороидальную форму? Тогда линии поля замкнутся не наружу, а внутрь. Это будет не пробой пространства, а его скручивание.
В голограмме камера превратилась в тор, который начал вращаться с бешеной скоростью, стирая свою внутреннюю поверхность.
– Вы понимаете, что это значит? – в глазах Дмитрия горел огонь безумного гения. – Мы ищем темную материю в коллайдерах, а она прямо здесь! Это и есть та самая недостающая масса! Пространство, скрученное в жгут собственной пустотой! Я назвал это «эффект Заслон-Д» в честь компании. Но они не слушают. Они говорят: «иди к психологу». А я не сошел с ума! Я на пороге открытия!
Шац жестом остановила его. Сеанс закончился. Дмитрий вышел из круга, шатаясь, и направился к выходу. Покалывание в затылке Алексея прекратилось, оставив после себя чувство липкого холода.
Алексей, потрясенный, вернулся домой. Он не мог уснуть. Расчеты Дмитрия не давали покоя. Будучи инженером-схемотехником, он не был силен в ОТО, но базовые принципы понимал. Он открыл свой рабочий ноутбук с доступом к суперкомпьютерному кластеру «ЗАСЛОН» и, используя тестовую среду для тензорных вычислений, которую его отдел писал для нового нейропроцессора, запустил грубую симуляцию на огрызках вычислительных мощностей.
Он задал граничные условия: сфера радиусом 1 метр, полное подавление квантовых флуктуаций (что, конечно, невозможно, но допустим), и попытался рассчитать тензор энергии-импульса.
Через три часа вычислений кластер выдал ошибку. Тензор не сходился. Но в предпоследней итерации Алексей заметил странность: компоненты времени и пространства на границе сферы менялись местами.
– Черт возьми… – прошептал он. – Если это не ошибка округления…, то время там действительно становится пространственным измерением. А пространство – временным.
Наутро он позвонил Дмитрию. Телефон был отключен. Он доехал до промзоны, спустился в подвал. Дверь была открыта. Внутри, в круглом зале, сидела только Алевтина Шац.
– Дмитрий вчера выздоровел, – улыбнулась она. – Уехал за город, дышать воздухом. Начал новую жизнь.
– Выздоровел? – переспросил Алексей, глядя на голограмму мозга в центре зала. Сегодня она изображала не абстрактную модель, а конкретный, до боли знакомый слепок. Слепок мозга Дмитрия. И височные доли на этой голограмме медленно, но верно таяли, превращаясь в труху, будто их пожирал виртуальный некроз. Рядом с проекцией, на столике, который Алексей не заметил вчера, стояла матово-черная коробочка с логотипом «ЗАСЛОН» и маркировкой «Экспериментальный накопитель. Био-ИИ интерфейс. Серия 0». Накопитель был активен: на его корпусе мерцал зеленый огонек, синхронно пульсируя с таянием голограммы.