Владимир Кожевников – Хронос калибра «Двенадцать» (страница 2)

Я уставился в эти слова, и холод пробежал по спине. Не тот, метафорический, а настоящий – озноб, от которого волосы встают дыбом. Воронка открывалась деду, потому что у него был «ключ». И этот ключ передается по крови. То есть я, его внук, тоже могу войти.

Поэтому он оставил записи. Не как предупреждение – как приглашение.

Я собирался три дня. Методично, как в экспедицию.

Рюкзак: смена белья, теплый свитер, фонарик (настоящий, с батарейками, а не телефон), спички, нож, компас, блокнот с ручкой, вода, сухой паек на сутки. Аптечка: бинты, вата, обезболивающее, средство от давления, тампоны в нос – дед писал о кровотечениях.

Деньги – отдельная история. Я полез в интернет и составил список денежных реформ. 1961-й – хрущевская деноминация, старые рубли меняются на новые 10:1. 1991-й – павловская реформа, изъятие крупных купюр. 1998-й – деноминация в 1000 раз. Черт.

Я обошел знакомых коллекционеров, нарыл мелочь: советские рубли 1961–1991 годов (бумажные и металлические), несколько купюр 1993 года, пачку «павловских» сторублевок, царские монеты (на всякий случай – вдруг занесет глубже). Все это рассовал по разным карманам, подписал года.

Отдельно – документы. Я заказал в интернете копию паспорта СССР – бланк, похожий на оригинал. Вписал свои данные, приклеил фото, заламинировал. На вид – как настоящий. Для невнимательного взгляда сойдет. Отдельно – студенческий билет 2024 года, спрятанный в потайной карман. Если что, смогу доказать, что я не местный, не сумасшедший.

Я составил маршрут:

2024 → 2012 (первый прыжок)

2012 → 2000 (второй)

2000 → 1988 (третий)

1988 → 1976 (четвертый)

1976 → 1964 (пятый)

1964 → 1952 (шестой)

Шесть прыжков. Дед писал: после пятого – кровь из носа. После седьмого – сутки в постели. Шестой – пограничный. Я решил, что, если после пятого пойдет кровь – остановлюсь в 1964-м. Отлежусь, приду в себя, и тогда решу – прыгать дальше или возвращаться.

Улица Союза Печатников оказалась узкой, кривой, застроенной старыми доходными домами с облупившейся штукатуркой. Канал Грибоедова плескался тяжелой водой, в которой отражалось серое небо. Я нашел дом №14 – угловой, с подвальными окнами, зарешеченными и запыленными.

Вход в подвал – с торца, низкая дверь, обитая ржавым железом. Замок висел на петлях, но не был защелкнут – просто продет в ушки, для видимости. Я оглянулся. Прохожие были – кто-то шел по набережной, женщина с коляской, старик с собакой. Никто не обращал на меня внимания.

Я дернул дверь – она поддалась с противным скрипом. Протиснулся внутрь, прикрыл за собой.

Внутри пахло сыростью, кошками и временем. В прямом смысле – временем. Этот запах трудно описать: смесь известковой пыли, ржавчины, старых газет и еще чего-то неуловимого, отчего щиплет в носу и кружится голова.

Я включил фонарик. Луч заметался по стенам, выхватывая груды хлама, сломанные ящики, ржавые трубы. Третья ниша справа от входа.

Я насчитал две. Третья оказалась завалена старыми тряпками. Я откинул их ногой – под ними был голый кирпич. И холод.

Холод шел от стены, как из открытой морозилки. Я приложил ладонь. Кирпичи были гладкими. Не шершавыми, как старая кладка, а именно гладкими, будто их отполировали тысячи прикосновений. Или время.

Гул. Низкий, на грани слышимости, похожий на работу трансформатора. Когда я прижался ухом к стене, он стал громче – и в нем мне послышались голоса. Нет, не голоса – отголоски. Шепот времени.

Я стоял и слушал. Страх был – да, сильный, липкий, от которого сводит живот. Но был и азарт. Историк во мне боролся с трусом. Историк победил.

– Ладно, дед, – сказал я вслух. – Смотри. Я иду.

Я шагнул вперед, касаясь стены ладонью.

Мир схлопнулся.

Не было ни тоннеля, ни света, ни ощущения полета. Просто на долю секунды исчезло все – звуки, запахи, ощущение собственного тела. А потом я стоял на том же месте, в том же подвале, но воздух был другим.

Я сделал шаг назад, к выходу, и выглянул в щель приоткрытой двери.

Набережная была та же. Но машины – машины стали другими. Вместо тонированных иномарок – «Жигули», «Волги», пара стареньких «Ауди» квадратных форм. Люди одеты иначе: джинсы с низкой талией, яркие куртки, у девушек – челки, начесы. Кто-то шел, прижимая к уху кнопочный телефон с антенной.

2012 год. Определенно.

Я вытащил свой смартфон – он ловил сеть, но интернет не грузился. Симка не подходила к стандартам десятилетней давности. Часы показывали то же время, что и до входа – 14:35. Дата – 15 октября. Но год – 2012.

Я сел прямо на пол подвала и попытался унять дрожь в руках. Получилось. Я сделал это. Я реально сделал это.

Теперь – следующий шаг. Но прежде чем шагать, я выглянул наружу еще раз, внимательнее. Мое восемнадцатилетнее "я" жил в другом конце города, учился в школе на Петроградской. Шанс, что он окажется здесь, в подвале на Союза Печатников, был ничтожен. Но сердце все равно колотилось. Я представил встречу – и понял, что не готов к такому разговору. Ни сейчас, ни когда-либо.

Я подошел к стене, приложил ладонь. Холод был тот же. Гул – тот же. Воронка работала.

Я шагнул снова.

2000 год.

Здесь было холоднее. Буквально – в подвале гулял сквозняк, а на улице, судя по лужам и слякоти, была поздняя осень. Я выглянул – да, 2000-й. Никаких сомнений. «Волги» и «Жигули» доминировали, редкие иномарки выглядели как пришельцы. Люди курили везде, даже женщины с колясками.

Я почувствовал легкое головокружение. Сел на корточки, перевел дух. Пульс участился, но в целом самочувствие было терпимым.

Третий шаг – 1988-й.

Здесь голова закружилась сильнее. Я оперся о стену, чтобы не упасть. В глазах потемнело на секунду, потом отпустило. Я вытащил зеркальце из рюкзака – нос был чист. Пока чист.

Четвертый – 1976-й.

После этого прыжка меня вырвало. Прямо в углу подвала, среди мусора и пыли. Желудок скрутило спазмом, из глаз брызнули слезы. Я сидел на корточках, трясущимися руками доставал воду, полоскал рот, пил, давился. Головная боль навалилась сразу – острая, как зубная.

Нос пока не тек. Но я понимал: пятый может стать критическим.

Я посмотрел на стену. 1964-й был там, за гранью гладкого кирпича. До 1952-го оставалось два прыжка. Но если я сделаю пятый – смогу ли сделать шестой?

Дед писал: после пятого – кровь из носа. Это был его опыт. У меня пока крови нет. Может, я крепче? Или еще не накопил усталость?

Я просидел в подвале 1976 года около часа. Слушал гул за стеной, смотрел на свои руки, пытался унять дрожь. Потом встал, подошел к Воронке и приложил ладонь.

Холод был пронзительным, будто стена пыталась оттолкнуть меня, предупредить.

– Надо, – сказал я. – Извини.

И шагнул.

1964-й встретил меня тишиной. Абсолютной, вакуумной тишиной, в которой мое собственное дыхание звучало как ветер. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и ждал, когда перестанет кружиться голова.

Потом чихнул.

И из носа хлынуло.

Кровь была теплой, соленой, густой. Она заливала подбородок, капала на свитер, на рюкзак. Я судорожно шарил в аптечке, вытаскивал вату, бинты, зажимал ноздри, запрокидывал голову.

Минута. Две. Пять.

Кровь остановилась.

Я сидел на полу 1964 года, в подвале, которого еще не существовало в моем родном времени (или существовало? – я путался в причинно-следственных связях), и смотрел на свои руки в багровых разводах.

Шестой прыжок был впереди.

А впереди – еще целая жизнь, которую мне предстояло прожить в 1952-м, чтобы найти деда, понять, что он делал, и, возможно, попытаться сделать то, что не получилось у него.

Или не пытаться.

Я еще не решил.

Часть вторая. Чужой среди своих

Глава 3. Ленинград, 1952-й

Шестой прыжок.

Я приложил ладонь к гладкому кирпичу, вдохнул поглубже и шагнул в холод.

Конец ознакомительного фрагмента.