Владимир Кожевников – Хроника советской Атлантиды (страница 2)
Но самое страшное открытие ждало его в кармане. Во внутреннем кармане пиджака лежал паспорт гражданина СССР. Алексей вытащил его, чувствуя, как предательски дрожат пальцы. Обложка тёмно-бордовая, из добротного коленкора, с золотым тиснением герба — серп и молот на фоне земного шара, обрамленные колосьями. Чуть затёртая по краям, словно её уже не раз доставали из кармана. Он раскрыл его. Внутри — его собственное лицо, но фотография была сделана на матовой бумаге с характерным для паспортных ателье середины 80-х размытым фоном из серо-голубого полотна. Алексей Николаевич Ветров, 1962 года рождения, украинец. Место жительства — город Припять Киевской области, улица Ленина, дом 14, квартира 22. Паспорт был тёплым. Не в переносном смысле, а физически тёплым, словно его только что вынули из-под утюга или он долго лежал в нагрудном кармане у живого человека. Алексей стоял посреди цветущего поля, и мурашки бежали по его спине, несмотря на теплый майский ветер. Время не просто приняло его — оно подготовилось. Оно расстелило перед ним ковровую дорожку из документов и одежды, подогнало эпоху под его плечи. Это пугало сильнее любых препятствий: прошлое было живым, разумным и, кажется, наблюдало за ним, слегка прищурившись, как старый кукловод за марионеткой.
Далеко впереди, за колышущимся морем диких трав, среди которых тут и там вспыхивали желтые головки сурепки, угадывались очертания города. Несколько белых девятиэтажек из силикатного кирпича, подъемные краны, застывшие, как гигантские цапли, труба котельной с красными и белыми полосами. Припять. Самое молодое, самое зеленое, самое счастливое место на картах советского атомного проекта. Город, средний возраст жителей которого составлял двадцать шесть лет. Город-сад, город-мечта, город-эталон. Место, которому суждено умереть через одиннадцать месяцев и двадцать шесть дней. Умереть страшно, внезапно, в одночасье превратившись в памятник человеческой самонадеянности. Сейчас, глядя на эти мирные силуэты, Алексей чувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он видел город в последний раз живым — в своей истинной памяти. А теперь ему предстояло увидеть его смерть во второй раз.
Позади, со стороны грунтовой дороги, змеившейся среди полей, затрещал мотоциклетный двигатель. Звук был характерным — с перебоями, чиханием и металлическим дребезгом, какой издают только советские мотоциклы с коляской. По дороге, взметая за собой клубы желтоватой, плотной, как сухое молоко, пыли, катил мотоцикл «Иж планета-5». За рулём сидел поджарый, жилистый мужчина лет сорока в брезентовой куртке и форменной милицейской фуражке с малиновым околышем. Участковый инспектор — типичный для советской милиции образца 1984 года, с усталым, обветренным лицом человека, который много времени проводит под открытым небом, и цепким взглядом, который, казалось, сканировал пространство на предмет нарушений. Мотоцикл, чихнув напоследок сизым облаком выхлопных газов, замер в пяти метрах от Алексея.
Милиционер сдвинул фуражку на затылок, обнажая высокий, перепачканный машинным маслом лоб. Сплюнул травинку, которую держал в зубах, и оглядел Алексея с ног до головы. Взгляд его был не агрессивным, а скорее оценивающим, как у аукциониста, которому предъявили лот сомнительного происхождения.
— Товарищ Ветров? — спросил он, и голос его оказался хрипловатым, прокуренным, но не враждебным. — Алексей Николаевич? Вас ждут. Садитесь, подброшу до города. Здесь недалече — Припять ровно пятнадцать километров по прямой. Меня зовут Демидов, старшина. Местный участковый.
Алексей почувствовал, как язык прилип к нёбу, а в горле мгновенно пересохло. Прошлое знало не только его лицо и документы. Оно знало его имя. Более того, оно знало, куда и когда ему нужно явиться. Участковый, появившийся в нужное время в нужном месте, словно статист, вышедший на сцену по сигналу режиссёра — или кукловода. Откуда? Кто послал его? Кто написал эту пьесу? Эти вопросы кололи ледяным ужасом где-то под сердцем. Но выбора не было. Да и был ли он когда-нибудь? Алексей молча кивнул, стараясь унять дрожь в коленях, и забрался в коляску. Она пахла бензином, старым дерматином, набитым конским волосом, и машинным маслом. Сиденье было продавленным, но уютным, как старое кресло. Мотоцикл взревел, кашлянул сизым дымом и, натужно подвывая, покатил в сторону города.
Ветер бил в лицо, принося запахи трав, бензинового перегара и, на мгновение, дыма далекого костра. Алексей, прищурившись от солнца и ветра, вглядывался в приближающиеся дома, стараясь запомнить каждую секунду этого первого вечера своего нового — или старого? — мира. Он смотрел на проплывающие мимо деревянные столбы с фарфоровыми изоляторами, на женщин с авоськами, идущих по обочине, на стадо коров, лениво бредущее к ферме, и чувствовал, как внутри, рядом с ужасом, зарождается странное, давно забытое чувство. Надежда. Глупая, иррациональная, нелепая надежда на то, что этот мир можно спасти. Что Таня и Лена, даже если не родятся в этой временной линии, будут жить где-то в другой, спасенной. И ради этого стоило пройти через ад.
Глава 1. Город атомных роз
Припять встретила их не грохотом и не суетой мегаполиса, а сдержанным, мерным гулом. Этот гул складывался из множества слоев, словно симфония, которую исполнял сам город. Основной, басовой нотой шел рёв строительной техники — бетономешалок, самосвалов «Татра» и башенных кранов, что неустанно вращались над новостройками. Поверх него накладывался звонкий, чистый смех детей, игравших во дворах, обрывки радиопередач из открытых окон, треск сварочных аппаратов и ритмичный стук молотков. Но самый яркий, самый пронзительный аккорд, ворвавшийся в сознание Алексея, был обонятельным. Запах свежеиспечённого хлеба. Он плыл со стороны хлебозавода на улице Дружбы Народов, густой, маслянистый, сладковатый, наполняя собой все пространство, проникая в каждую клетку легких, смешиваясь с ароматом цветущих каштанов и молодой листвы. В мире 2045 года хлеб пах пеплом, плесенью и прелыми дрожжами. Этот же запах был запахом жизни, безопасности, детства. От него защипало в носу.
Город-спутник атомной станции, заложенный в 1970 году на месте древних лесов и болот, разрастался на глазах, как и положено живому, полному сил организму. Он был молод и амбициозен. Ему было всего пятнадцать лет — подростковый возраст для города, — и он не ведал, что жить осталось меньше года. Вдоль проспекта Ленина, главной транспортной артерии, прорезающей город с запада на восток, тянулись новенькие девятиэтажки из светлого, почти белого силикатного кирпича. Они стояли ровными рядами, словно солдаты на параде, разделенные широкими зелёными дворами, в которых тут и там виднелись детские площадки — песочницы с деревянными грибками, карусели, металлические горки. Архитектура была типичной для советского модернизма: прямые линии, лоджии с решетчатыми ограждениями, мозаичные панно на торцах домов, изображавшие покорителей атома, космонавтов и счастливых рабочих.
На перекрёстках монтировали новенькие светофоры с силуэтом шагающего пешехода — новшество, непривычное глазу. Всюду висели транспаранты из красного кумача, растянутые между столбами или закрепленные на фасадах зданий. На них белыми буквами, выведенными по трафарету, было выведено: «Слава КПСС!», «Народ и партия едины!», «Пятилетку — досрочно!». На фасаде универмага «Стрела» — современного стеклянно-бетонного здания с широкими витринами — рабочие автовышки закрепляли огромный портрет Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачёва. Молодой, с заметным родимым пятном на лбу, в элегантном сером костюме, он смотрел с портрета куда-то вдаль, поверх крыш, поверх жизней, поверх судеб. Алексей поймал себя на мысли, что видит его впервые не на зернистой архивной киноплёнке, а в живом, реальном, почти осязаемом мире.
Старшина Демидов высадил его во дворе дома № 14 по проспекту Ленина, кивнув на ходу, и укатил, не проронив больше ни слова. Его мотоцикл растворился в потоке воздуха, оставив после себя лишь сизое облачко выхлопа и чувство ирреальности происходящего. Двор был образцом советского благоустройства: песочница с ярко раскрашенным деревянным грибком, с которого облупилась краска, покосившаяся, но все еще крепкая скамейка, кусты сирени — как Алексею показалось, венгерской, махровой, еще не успевшей отцвести. Её тяжелые гроздья свешивались через невысокую ограду палисадника, источая сладкий, приторный аромат. Пахло шашлыком — вероятно, кто-то жарил на балконе, несмотря на запреты пожарной инспекции, используя самодельный мангал из обрезанной бочки. Этот запах был неотъемлемой частью советского быта, его маленьким бунтом против правил.
Третий подъезд встретил его обшарпанной металлической дверью с кодовым замком. Код он, разумеется, не знал и на мгновение запаниковал. Но, к его удивлению, дверь оказалась не заперта — язычок замка был предусмотрительно заклеен лейкопластырем, телесного цвета, уже успевшим пожелтеть от времени и грязи. «Кто-то ждал, — подумал он, — кто-то знал». Поднявшись на третий этаж по лестнице, выкрашенной зеленой масляной краской до середины стены, он оказался на площадке с тремя дверями. Двери были обиты коричневым дерматином с ромбовидной прострочкой, из-под которой местами торчал желтоватый поролон. На каждой — круглые номера из черного пластика.