Владимир Кожевников – Голос Летней Звезды (страница 2)

Агенты замерли, хватаясь за стены. Сканер биометрии запищал и погас.

Лукас бежал.

Он знал эти переходы как свои пять пальцев — лучше, чем пальцы, потому что пальцы могли подвести, а память тела, выучившая каждый люк и каждую скобу, не подводила никогда. Вверх по лестнице, через вентиляционную шахту, где воздух обжигал лёгкие, но где его не могли отследить тепловизоры. Направо, налево, снова вверх. Уровень триста двенадцатый. Грузовой терминал. Здесь всегда было пустынно в это время суток.

Он вылетел из люка и затормозил, едва не упав.

Перед ним стояла женщина.

Высокая. В чёрной форме капитана научно-спасательного флота с нашивками, о которых Лукас не имел представления. В зубах — незажжённая сигарета. Стояла она спокойно, даже расслабленно, привалившись плечом к стене, но что-то в её позе подсказывало, что эта расслабленность обманчива. Так стоят только те, кто способен перейти от покоя к бою быстрее, чем сработает парализатор.

Левый рукав был закатан до локтя. Обычная рука. Правая скрывалась под плащом, и Лукас видел — не глазами, а тем внутренним зрением, что позволяло ему видеть звуки, — исходящее от неё свечение. Холодное. Геометрически выверенное. Цвета застывшей ртути.

Бионический протез. Высококлассный, военного образца, интегрированный напрямую в нервную систему. Лукас никогда не видел таких, но узнал мгновенно.

— Лукас Рэй, — произнесла женщина. Интонации вопроса не было. Была констатация факта: ты — это ты, я — это я, и нам предстоит разговор.

— Если вы из «НооСферы»… — начал он.

— Я не из «НооСферы». Меня зовут Вера Крейн. Капитан научно-спасательного судна «Катализатор». И я здесь, чтобы предложить тебе работу.

Лукас моргнул. Работа? Ему? Оборванцу из технического коллектора, который три года не регистрировался ни в одной системе и питался белковым концентратом с истёкшим сроком годности?

— Какая работа?

— За пределами этой станции. В глубоком космосе, — Вера вынула сигарету изо рта и спрятала в нагрудный карман. Движение было отработанным, автоматическим. — Ты ведь заметил, что одна из звёзд замолчала?

Лукас напрягся. Он заметил. Золотисто-белая нить на северо-западе, пропавшая без следа. Но откуда она…

— Моё оборудование фиксирует гравитационные аномалии, — продолжала Вера, — и стоит оно примерно как вся эта станция. Но ты, насколько я понимаю, обходишься без оборудования. Ты их слышишь. Напрямую.

— Допустим.

— Не «допустим». Я знаю. Агенты «НооСферы», которые идут за тобой, — тоже знают. Разница в том, что я предлагаю тебе контракт, а не лабораторный стол. Выбор за тобой. Но он должен быть быстрым.

За спиной Лукаса, где-то в глубине переходов, послышался топот магнитных подошв. Агенты вызвали подкрепление.

Он посмотрел на Веру Крейн. На её холодное, непроницаемое лицо. На свечение протеза. На капитанские нашивки, которые обещали доступ к звёздам, к кораблю, к ответу на вопрос: почему замолчала золотисто-белая нить?

— Что именно вы хотите, чтобы я сделал?

— Слушал, — ответила Вера. — Просто слушал. Мои приборы записывают. Твоя задача — сказать, что из записанного имеет смысл. Плачу в стандартных кредитах. И да, я вытащу тебя с этой станции.

Лукас помедлил ровно секунду. Потом кивнул.

— Хорошо. Я согласен.

Вера Крейн усмехнулась уголком губ — хищно и устало одновременно.

— Тогда бегом, музыкант. У нас очень злой Адмирал, очень дорогой корабль и очень мало времени.

Она повернулась и зашагала к шлюзовому переходу, и Лукас, прижимая к груди свою скрипку из обломков, побежал за ней.

Глава 2. Симфония корабля

Переход, соединявший «Какофонию» с портовыми доками, имел собственный голос.

Лукас слышал его отчётливо: низкий, утробный гул, рождавшийся не в вентиляционных шахтах, а где-то в сочленениях станции, там, где металл вековой давности тёрся о металл. Инфразвук. Частота — ниже порога человеческого слуха, но для Лукаса она имела цвет: тёмно-бурый, с редкими оранжевыми всполохами. Цвет усталости. Цвет конструкции, которая слишком долго держалась на честном слове и точечной сварке.

— Не отставай, музыкант, — бросила Вера через плечо.

Она шла широким, хозяйским шагом, и её правая рука под плащом постукивала в такт ходьбе — тихий металлический перестук, почти неслышный, но для Лукаса звучавший как метроном, отсчитывающий секунды до чего-то важного.

— Агенты «НооСферы»…

— Будут ждать у основного шлюза, — перебила Вера. — А мы идём через док девять-альфа. Грузовой. Им понадобится минут двадцать, чтобы сообразить.

Они свернули в боковой проход. Здесь пахло смазкой и горелым пластиком — запахи, знакомые Лукасу до мельчайших оттенков. За три года в коллекторах «Какофонии» он научился различать запахи так же хорошо, как звуки. Горелый пластик сорта А (изоляция силовых кабелей) — резкий, почти агрессивный. Смазка на основе силикона — сладковатая, с химическим послевкусием. А где-то ещё — тонкий, почти неуловимый аромат озона.

— Здесь, — сказала Вера.

Она приложила ладонь к сенсорной панели, и диафрагма грузового шлюза разошлась. Лукас шагнул внутрь и замер.

Док-девять-альфа был рассчитан всего на два корабля. Одно место пустовало. На втором, закреплённое магнитными якорями, висело судно, какого Лукас никогда не видел.

«Катализатор».

Его корпус, чёрный с хромовым отливом, был испещрён шрамами. Микрометеоритные кратеры. Следы ремонтных швов. Выцветшая эмблема под капитанским иллюминатором: человеческая рука, сжимающая камертон. Судно выглядело не как музейный экспонат, а как оружие, которое слишком часто использовали не по назначению. Но Лукаса поразил не внешний вид. Его поразил звук.

«Катализатор» звучал как оркестр перед началом симфонии — когда инструменты ещё только настраиваются, но уже чувствуется общая гармония. Двигатель в кормовой части рокотал на частоте, которую Лукас воспринимал как цвет тёмной бронзы с медленными, ритмичными пульсациями. Навигационные гироскопы в центральной секции звенели высоко и чисто — серебристая нить, прошивающая корпус от носа до кормы. Реактор гудел — цвет грозового неба, фиолетовый с проблесками белого. Система жизнеобеспечения журчала на границе слышимости — тёплый зелёный, с коричневатыми вкраплениями, пахнущий почему-то нагретой на солнце древесиной.

А ещё была нота, исходившая от Веры. От её правой руки. Холодная, геометрически выверенная, цвета застывшей ртути. Она не вписывалась в общую гармонию, но и не разрушала её — скорее добавляла странный, диссонирующий акцент, без которого общая картина была бы слишком приторной.

— Ты идёшь? — капитан обернулась. — Или будешь стоять и смотреть на обшивку?

Лукас моргнул и понял, что простоял неподвижно несколько секунд.

— Иду, — сказал он и поднялся по трапу.

Внутри корабль пах кофе, озоном и медицинским спиртом. Не резко, но ощутимо — так пахнет в госпиталях или в лабораториях, где работают с чем-то, что требует постоянной стерильности. Лукас шёл по коридору, и его левая ладонь скользила по переборке — не для равновесия, а чтобы слышать. Металл под пальцами дрожал едва заметной дрожью, и в этой дрожи была зашифрована вся история корабля. Лукас различал в ней отголоски перегрузок, память о резких манёврах, застарелый резонанс от близких разрывов.

— Каюта семь, — Вера указала на овальную дверь. — Располагайся. Через час — построение в рубке.

Лукас вошёл.

Каюта была крохотной — койка, стол, шкафчик, — но безупречно чистой. Иллюминатор размером с ладонь выходил на «Какофонию». Лукас положил инструмент на койку и приник к стеклу.

Станция медленно вращалась. Десять миллионов душ в лабиринте переходов, коллекторов и жилых секторов. Он прожил там три года и ни разу не чувствовал себя в безопасности. Теперь же, глядя на «Какофонию» со стороны, он чувствовал лишь странное, почти радостное облегчение. Как будто с него сняли невидимый груз, к которому он привык настолько, что перестал замечать.

Дверь отъехала.

— Прошу прощения, — произнёс вошедший. — Доктор Арик Восс. Корабельный врач.

Это был человек лет тридцати пяти с усталым лицом и руками, покрытыми старыми химическими ожогами. Двигался он так, как двигаются люди, привыкшие работать в тесных пространствах: экономно, точно, без лишних жестов. Голос — низкий, с хрипотцой, словно он редко им пользовался.

— Капитан желает знать, не притащили ли вы с собой что-нибудь, не предусмотренное санитарными нормами. Ложитесь на койку.

Лукас подчинился. Восс работал быстро: сканер, проба крови из пальца, пара вопросов. Лукас отвечал коротко, не зная, что можно говорить, а что — нет. Но Восс, казалось, не нуждался в его ответах. Он читал данные с экранов и время от времени хмыкал.

— Синестезия, — произнёс он наконец. — Врождённая. Плюс несколько мутаций в генах, отвечающих за слуховой нерв. Чрезвычайно редкая комбинация.

— Это… плохо?

Восс посмотрел на него поверх очков. Очков Лукас раньше не заметил — видимо, доктор надел их для чтения результатов.

— Это по-разному, — сказал он. — Бывает, что такие люди кончают в исследовательских центрах «НооСферы». Бывает, что сходят с ума от сенсорной перегрузки. Но бывает — и такое, говорят, случается, — что они становятся кем-то большим, чем просто человеком с мутацией.

Лукас сел на койке.

— Капитан Крейн… она знает, что я… такой?

— Капитан Крейн, — Восс сложил сканер и убрал в карман, — знает, что вы ей нужны. Остальное её не интересует. Пока.