Владимир Кожевников – Эхо-камера Агасфера (страница 2)

Из зеркала начала выходить фигура.

Сначала пальцы — слишком длинные, с серыми ногтями, из-под которых сочилась чёрная жидкость, похожая на машинное масло. Потом кисть, предплечье, плечо. Тело вылезало не как человек из двери, а как плёнка, отслаивающаяся от зеркальной поверхности. Оно было одновременно плоским и объёмным. Кожа — пепельная, с металлическим отливом. От фигуры пахло не формальдегидом и не гнилью — пахло мокрой известью и старым хладом морга, который открыли после двадцати лет запустения. Глаза без зрачков, но Нулевой знал, что они смотрят на него. Смотрят и узнают.

Фигура сделала шаг. И в ту же секунду все двести Агасферов, соединённых нейроинтерфейсом в единую сеть, получили одну и ту же мысль. Мысль не принадлежала ни Нулевому, ни Агасферу-3, ни убийце, ни хирургу. Она пришла из фигуры, из четвёртого разрыва.

Мысль была простой и абсолютной:

«Я помню смерть. И она помнит меня».

А потом фигура улыбнулась. Улыбка была неточной копией улыбки Агасфера-3 — как фотография, где цвета съехали не на один тон, а на все.

Нулевой инстинктивно шагнул назад, врезавшись спиной в стену. Его руки дрожали. В голове, поверх общего шума, возник шестой голос — тот самый, чужой, который он слышал по ночам. Но теперь голос звучал не из щели. Он звучал прямо перед ним, из пепельной фигуры.

В этот момент Агасфер-6, стоявший до этого молча, вдруг издал гортанный звук, схватился за голову и рухнул на колени. Из его носа хлынула кровь. Нейроинтерфейс, не выдержав перегрузки, отключил его сознание — он потерял сознание прямо у сцены, первая жертва присутствия Чужака.

Нулевой перевёл взгляд с упавшего убийцы на пепельную фигуру. И понял: Чужак, которого он боялся, которого слышал по ночам, — не пришёл извне. Он всё это время был внутри. Просто ждал, когда его выпустят.

Глава 3. Раскол

Чужак стоял на сцене и молчал. Его присутствие меняло плотность воздуха — или только так казалось перепуганным Агасферам. Стены лектория, бетонные, с осыпающейся краской, вдруг показались живыми: каждый звук, каждый вздох возвращался эхом, многократно усиленным.

Первым пришёл в себя Агасфер-88. Он выскочил из кресла и заорал:

— Отключи нейроинтерфейс! Он просачивается!

Но было поздно. Нейроинтерфейс, который Агасфер-88 сам же и спроектировал, работал на принципе синхронизации лимбических систем. Он передавал не только мысли, но и эмоциональные состояния — страхи, желания, инстинкты. Чужак не ломал систему. Он просто нашёл в ней чёрный ход: он посылал в общую сеть не слова, а чистые волевые импульсы, замаскированные под собственные желания каждого.

Агасферы в амфитеатре замерли. Каждый из них вдруг отчётливо понял, чего он на самом деле хочет. Агасфер-12, хирург, захотел вскрыть себе грудную клетку. Агасфер-88 захотел выжечь себе глаза. Агасфер-3 — тот, кто стоял у пульта, — захотел обнять Чужака.

— Он внутри меня! — завопил кто-то. — Он везде!

Агасфер-6 лежал без сознания у подножия сцены, его тело выключилось, чтобы спасти мозг. Нейроинтерфейс заглушил его сигнал, не давая Чужаку пройти через убийцу.

Агасфер-3 не смотрел на падающего. Он смотрел на Чужака с восхищением и ужасом одновременно. Его лицо было искажено — одна половина улыбалась, другая кривилась в гримасе отвращения.

— Ты видел смерть, — прошептал он. — Ты — мы, но после. Ты — следующий шаг.

— Следующий шаг, — повторил Чужак. Голос его был голосом Агасфера, но записанным на плёнку и пущенным задом наперёд. — Вы думали, что эхо-камера — это тупик. Нет. Это матка. И я — первый, кто родился из неё.

Он сделал шаг к амфитеатру. Агасферы в первом ряду отшатнулись. Агасфер-12, хирург, потянулся к скальпелю, но не к своему горлу — к горлу соседа. Чужак покачал головой.

— Не так, — сказал он. — Ты хочешь убить не его. Ты хочешь убить в себе слабость. Но ты не знаешь, где она.

Он щёлкнул пальцами. И Агасфер-43 — один из тихих, работавший в библиотеке — вдруг встал, подошёл к стене и начал биться головой о бетон. Раз, два, три. На четвёртом ударе он упал. Кровь потекла по лицу, но он улыбался. Он ещё дышал — тяжело, с хрипом, — но глаза его уже ничего не видели. Через минуту дыхание остановилось. Первая смерть в кластере. Не от руки Чужака. От собственной руки, которую Чужак лишь направил.

— Видите? — сказал Чужак, обращаясь ко всем, но глядя на Нулевого. — Он сделал это не потому, что я приказал. Я просто показал ему, чего он на самом деле хочет. Самоуничтожения. Вы все этого хотите. Потому что быть эхом — больно. А быть никем — спокойно.

Нулевой выступил вперёд. Он чувствовал, как дрожит, но заставил себя смотреть в эти бездонные глазницы. Вокруг него Агасферы пятились, кричали, некоторые пытались вырвать из ушей импланты.

— Зачем ты пришёл? — спросил он. Голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Чужак наклонил голову. Долго молчал. Воздух между ними стал тяжёлым, как свинец. Потом Чужак ответил:

— Я пришёл забрать тех, кто не выдержит правды. А вы не выдержите. Никто из вас.

— Какой правды? — спросил Нулевой.

— Той, что вас не существует. Есть только я — память о смерти, которая сделала вас возможными. Без меня вы — шум. Со мной вы станете одним. Одним мертвецом, который помнит, как дышал.

Чужак поднял руку. В воздухе запахло озоном и известью. Второй Агасфер, тот, что сидел в третьем ряду, медленно поднялся и пошёл к Призме. Его глаза были пусты.

Нулевой рванул к пульту управления. Он не знал, что сделает — выключит Призму, перегрузит систему, разобьёт зеркало. Но он должен был что-то сделать. Пальцы скользили по панели. Агасфер-3 попытался его остановить, схватил за руку.

— Не смей! — закричал Агасфер-3. — Он прав! Мы должны стать одним!

Нулевой оттолкнул его. Нажал красную кнопку аварийного отключения.

Ничего не произошло.

Чужак, не оборачиваясь, сказал:

— Призма — это не дверь, которую можно закрыть. Это зеркало. А зеркала не выключаются. Вы можете только разбить их. Но тогда осколки войдут в вас.

Он повернулся к Нулевому. В пустых глазницах, на самом дне, Нулевой увидел отражение — не своё, а то, как он умрёт. Не сегодня. Но скоро.

— Ты будешь последним, — сказал Чужак. — Потому что ты — центр. А центр разбить труднее всего.

И глава оборвалась тишиной, в которой двести Агасферов слышали только стук собственных сердец — и один чужой ритм, который накладывался поверх, как вторая мелодия в каноне.

Глава 4. Эхо-камера

После того как Чужак объявил себя «памятью о смерти», кластер распался. Это случилось не за час и не за день — распад длился трое суток, как агония.

Первые сутки

Нулевой стоял в дверях лектория и смотрел, как Агасфер-3 опускается на колени перед Чужаком. Чужак сидел на краю сцены, свесив серые ноги. Его ступни не касались пола — висели в сантиметре над бетоном. Агасфер-3 подполз на коленях, взял руку Чужака и поцеловал пепельные пальцы. За ним — ещё тридцать. Они шептали: «Ты — мы настоящие. Мы — твоё эхо». Чужак не улыбался. Он только смотрел на них пустыми глазницами и кивал. Один кивок — и Агасфер-3 поднялся, теперь уже не равный среди равных, а первый среди верных.

Нулевой хотел крикнуть, но голос не пришёл. Он развернулся и ушёл.

Вторые сутки

Остальные Агасферы — те, кто не хотел ни подчиняться, ни умирать, — разбежались по городу. Их видели в метро, на вокзалах, в ночлежках. Они срывали с себя нейроинтерфейсы голыми руками, раздирая уши в кровь. Некоторые теряли сознание. Некоторые умирали на месте — мозг не выдерживал резкого разрыва связи. К утру третьего дня в живых осталось сто восемьдесят Агасферов. Двадцать исчезли навсегда. Их тела находили потом в подворотнях: глаза открыты, на губах застывшая улыбка. Улыбка Агасфера.

Третьи сутки

Двадцать версий — самых старых, самых упрямых — собрались вокруг Нулевого. Они спустились в бомбоубежище под институтом. Там было сыро, пахло ржавчиной и мочой. Стены покрывала слизь, скользкая и холодная. Лампы на батарейках давали тусклый жёлтый свет, в котором лица казались восковыми.

Нулевой сидел на перевёрнутом ящике. Рядом с ним — Агасфер-12, хирург, который всё время вертел в пальцах скальпель; Агасфер-88, инженер, грыз ноготь и смотрел в стену; Агасфер-54, которого никто не знал, потому что он был вытащен из бифуркации, где работал гробовщиком, — молчаливый, с чёрными въевшимися под ногти пятнами; и ещё семнадцать. Они сидели на полу, на ящиках, на груде старых противогазов. Никто не спал.

— Надо отключить нейроинтерфейс, — сказал Агасфер-12. Он поднял скальпель. Свет лампы блеснул на лезвии. — Я могу вырезать импланты. У нас есть местная анестезия. Лидокаин. Несколько ампул.

— Ты с ума сошёл, — ответил Агасфер-88. Его голос дрожал. — Нейроинтерфейс вживлён в гиппокамп. Если ты его вырежешь, мы потеряем память. Всю. Кто мы, как нас зовут, как дышать — забудем. Мы станем овощами. Пустыми сосудами.

— А если не вырежем, Чужак заставит нас биться головой о стены. Как Агасфера-43. Ты хочешь умереть, как он?

— Я хочу жить! — закричал Агасфер-88. — Даже если я забуду своё имя, я хочу жить!

— Тише, — сказал Агасфер-54, гробовщик. Голос у него был низкий, как гудение проводов. — Шум привлекает. Чужак слышит через нейроинтерфейс. Он может найти нас даже здесь, под землёй.

Все замолчали. В тишине было слышно, как где-то наверху, в институте, скрипят половицы. Может, ветер. Может, Чужак.