Владимир Кожевников – Баллада о Тихом звёздном ветре (страница 2)

И в этот миг, глядя на эту немыслимую, античную красоту, Дмитрий Волков, технократ и сын адмирала, наследник всех гипертехнологий галактики, впервые за долгие годы, прошедшие в беге по карьерной лестнице и в тени отца, почувствовал не злость. Он почувствовал леденящий душу, сладкий и всесокрушающий ужас. Ужас перед тем, что он, возможно, ничего не понимает в этой вселенной. Что его знания – лишь детские каракули на полях великой, нечитаемой книги. И где-то там, в этой немой, холодной пустоте, на таких же забытых, тихих тропах, пропал его брат. Близнец. Его неозвученная часть, его тихая, задумчивая тень, которую он теперь должен был искать на этом самом корабле-призраке, выплывшем из самого сердца прошлого.

Воздух на палубе казался гуще, тяжелее. Звезды, не мигавшие за барьером, смотрели на него миллионами холодных, равнодушных глаз. Он простоял так долго, пока дрожь в коленях не стала физической, и только тогда, сделав глубокий, предательски дрогнувший вдох, повернулся к люку. За спиной тихо пела свою вечную песню серебряная паутина, унося его прочь от всего, что он знал.

Люк с мягким шипением закрылся за его спиной, отсекая ледяное дыхание открытого космоса. Дмитрий прислонился к прохладной стене, давая дрожи в коленях утихнуть. В ушах все еще звенела тишина, но теперь она была наполнена отголосками увиденного – немое эхо серебряного паруса, танцующего в черноте. Он зажмурился, пытаясь вернуть себе привычный ритм мыслей, ту четкую, логичную последовательность, которой его учили: оценка обстановки, анализ угроз, составление плана. Но план рассыпался, как песок. Что он мог сделать здесь, на этой плавучей древности? Как искать следы брата в этом бескрайнем океане без маяков?

Его размышления прервал мягкий, но отчетливый звук шагов – не металлический стук, а приглушенный топот по деревянному настилу. Из полумрака коридора возникла фигура в простой рабочей робе, без знаков различия. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, испещренным мелкими морщинами, словно высушенным солнцем и ветром, но с живыми, любопытными глазами.

– Новенький? – голос был хрипловатым, но доброжелательным. – Я Семен, боцман. Капитан сказала, тебе до первой вахты нужно место определить. Пойдем, покажу, где ты будешь дрыхнуть.

Дмитрий кивнул, не находя слов. Семен, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал вглубь корабля. Дмитрий последовал за ним, отмечая про себя детали: на стенах – следы потертостей, словно здесь тысячи раз проходили руками, опираясь; в воздухе, смешиваясь с запахом дерева и масла, витал сладковатый аромат чего-то похожего на чай и металлическую пыль.

– Ты, я смотрю, из «реакторных», – бросил Семен через плечо, не оборачиваясь. – По походке видно. На палубе тяжелого крейсера иначе ходят – будто всегда против течения идешь. Здесь научишься иначе. Поток не ломать, а в него встраиваться.

– Что вы имеете в виду? – не удержался Дмитрий.

Семен остановился у неприметной двери, откинул засов – опять этот архаичный механизм! – и толкнул ее внутрь.

– Вот твоя каюта. Небогато, но все свое. А насчет потока… – он обернулся, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, похожего на снисходительную мудрость. – На реакторе ты царь и бог: захотел – рванул с места, захотел – замер. Ты командуешь энергией. Здесь… – он махнул рукой, словно указывая на весь корабль. – Здесь ты слушаешь. Слушаешь звезды, их тяготение, их свет. И если услышишь – они сами понесут тебя, куда надо. Ты не командуешь. Ты… танцуешь под их музыку.

Каюта оказалась крошечной, но не казенной. Деревянные стены, узкая койка, привинченная к полу, небольшой стол-консоль, встроенный в стену. Над столом – иллюминатор, сейчас закрытый внутренним щитком. Ничего лишнего. Но на столе, в дешевой пластмассовой рамке, стояла фотография – вид на Землю из космоса, старый снимок, потускневший от времени.

– Это… – начал Дмитрий.

– Предыдущий жилец оставил, – коротко сказал Семен. – Парень с гиперкрейсера «Грозный», тоже поначалу нос воротил. А потом влюбился в наш «Ветер». Когда его переводили, оставил фото – сказал, пусть следующий смотрит и не забывает, откуда мы все родом. – Боцман помолчал, затем добавил: – Ужин через час в общей кают-компании. Не опаздывай, повар терпеть не может, когда еда стынет.

Он вышел, оставив Дмитрия наедине с тишиной каюты. Дмитрий опустился на койку, которая мягко пружинила под ним. Он открыл кейс, вынул погоны, положил их на стол рядом с фотографией Земли. Два символа двух разных жизней. Одна – четкая, регламентированная, с блестящим будущим. Другая – эта, теплая, деревянная, пахнущая тайной и бесконечным терпением.

Он лег на спину и уставился в потолок, где прикрученная светодиодная лампа мягко светила теплым желтым светом, совсем не похожим на холодное белое освещение на кораблях Флота. В голове снова всплыло лицо брата. Максим всегда был другим. Не тише, не скромнее – просто другим. Когда Дмитрий корпел над схемами гипердвигателей, Максим мог часами смотреть на звездные карты старого образца, те самые, с дугами и спиралями. «Здесь есть красота, Дима, – говорил он. – Математическая поэзия. Ты рвешь пространство, как бумагу, а здесь… здесь его ласкают, уговаривают». Дмитрий тогда только отмахивался, считая это блажью. А теперь он лежал на койке корабля, который двигался именно так – лаская и уговаривая пространство.

Он не заметил, как уснул. Его разбудил мягкий, но настойчивый звук сирены – не тревожной, а скорее приглашающей. Ужин. Дмитрий встал, поправил мундир, на секунду задумался, стоит ли надевать погоны, но потом оставил их на столе. Пусть пока.

Кают-компания оказалась просторной комнатой с большим деревянным столом, вокруг которого уже сидело несколько человек. Воздух был густ от пара и вкусных запахов – тушеных овощей, какого-то мяса, свежего хлеба. Дмитрия встретили молчаливыми, оценивающими взглядами. Он увидел Семена, который кивнул ему на свободное место рядом, и молодую девушку с короткими рыжими волосами и внимательными зелеными глазами – штурмана, судя по нашивкам. За столом сидели еще двое – пожилой мужчина с бородой, не отрывавший глаз от планшета, и коренастый, плечистый мужчина, который жадно уплетал еду.

– Садись, Волков, – сказала Карина Вальс. Она сидела во главе стола, но не выделялась манерой поведения – ела ту же простую пищу, что и все. – Знакомься. Это экипаж. Вернее, его часть, кто не на вахте. Штурман Алиса Рен, – девушка с рыжими волосами кивнула, – наш инженер-кибернетик Леонид Матвеич, – пожилой мужчина поднял глаза на секунду и снова уткнулся в планшет, – и наш специалист по силовым полям и по совместительству мастер на все руки Игнат. – Коренастый мужчина хмыкнул, не прерываясь от еды.

– А я, как уже знаешь, боцман, – ухмыльнулся Семен. – И неофициальный психолог.

Ужин прошел в почти полной тишине, но это была не враждебная тишина, а скорее уставшая, сосредоточенная. Дмитрий ел автоматически, чувствуя себя чужим за этим столом. Но еда была неожиданно вкусной – настоящей, не синтетической.

После ужина Карина отпила из кружки какой-то темный напиток и сказала, обращаясь ко всем, но глядя на Дмитрия:

– Завтра входим в зону «Стремнины». Будет турбулентно. Всем быть на местах. Волков, твоя вахта с 06:00 до 12:00 на вспомогательном пульте мостика. Наблюдай, слушай, учись. Пока не лезь с инициативой.

– Есть, – коротко ответил Дмитрий.

Когда он вернулся в свою каюту, уже смеркалось – свет в коридорах приглушили, имитируя ночной цикл. Он подошел к иллюминатору, откинул щиток. За толстым стеклом плыла тьма, усеянная звездами. И где-то там, сбоку, он угадывал легкое серебристое сияние – край паруса, поймавшего свет далекой звезды. Он стоял так долго, пока глаза не начали слипаться. Перед тем как лечь, он еще раз взглянул на фотографию Земли и на свои погоны. Потом резко накрыл погоны краем рамки, скрыв их от глаз.

Впервые за многие годы сон пришел к нему быстро, без привычного прокручивания планов и расчетов. И снились ему не схемы гипердвигателей, а тихие, плавные дуги на карте, словно дыхание вселенной.

Глава 2. Аэродинамика Вакуума

Вахта Дмитрия началась не с грохота сирен или мелькания аварийных индикаторов, а с почти медитативной тишины, нарушаемой лишь ритмичными, приглушенными щелчками телеметрии и монотонным, лишенным всякой эмоции голосом вахтенного офицера – старшего штурмана Леонова, человека с лицом, испещренным сетью мелких шрамов-морщин.

– Напряжение в тросах сектора «Дельта-три» в норме. Крен по оси Z – ноль целых две десятых градуса. Фотонный напор – стабильный, – докладывал Леонов, и его голос звучал как часть общего гула, словно он был еще одним прибором.

«Тихий звёздный ветер» входил в протяженную гравитационную стремнину – естественный, почти невидимый «склон» между двумя карликовыми системами, место, где приливные силы двух умирающих солнц создавали тонкий, но устойчивый поток. Скорость, по меркам гипердвигателей, была черепашьей, смехотворной – путь, который крейсер пролетел бы за часы, здесь занимал недели. Но по меркам парусника – это была головокружительная скорость, плавное, неостановимое скольжение вниз по незримой глади.

Дмитрий стоял у вспомогательного пульта, ощущая себя слепым, глухим и бесполезным. Данные текли на экраны – не привычные ему каскады цифр о температуре плазмы или напряженности прыжкового поля, а абстрактные, почти философские величины: давление фотонов на квадратный микрон, микроискривления локального пространства-времени в единицах Эйнштейна, спектральный анализ фонового излучения с пометками «аномалия» и «артефакт». Это были понятия из учебников древней истории космонавтики, разделы, которые в Академии проходили факультативно, для общего развития, как курсы о паровых двигателях или первых аэропланах. Здесь это и есть двигатель, – с горечью подумал он, чувствуя, как его пальцы, привыкшие к скоростным интерфейсам, беспомощно замерли над сенсорными панелями старого образца.