Владимир Кожедеев – Цифирь и воля (страница 3)

Ночь. Он один в холодном, продуваемом всеми ветрами срубе старой мельницы. В руках – распечатанные чертежи его автономной установки и копия той самой гравюры из книги. Он сопоставлял их, лихорадочно что-то рассчитывая, пытаясь найти ключ, принцип, который связывал оба проекта воедино. Боль в висках стала невыносимой, мир гудел.

– Я должен понять! – прошептал он, и уже не было ясно, кто это говорит – Николай или Нестор. – Энергия… она должна быть свободной! Вечной!

Он в ярости ударил кулаком по гнилому дереву балки. Раздался сухой треск. И в этот момент, в точке пика отчаяния и фанатичной концентрации, пространство схлопнулось.

Не было яркого света. Был звук рвущейся ткани. И ощущение падения в колодец, стенки которого были выложены цифрами и старославянскими буквами.

Он очнулся от толчка. Лежал на земле, в грязи. В лицо било солнце. Воздух был невероятно чистым и… другим. Пахло дымом, навозом, прелой листвой. Гул машин исчез. Его сменили голоса – крики, оклики, блеяние овец.

Николай-Нестор поднялся. На нем был не пуховик и джинсы, а грубая рубаха, порты, заправленные в онучи, и серый кафтан. Рядом валялся берестяной кошель и деревянная планка с воском – цера. В кошельке были медные монеты-пулы и несколько серебряных «чешуек». В памяти всплыли цены, имена, маршрут: он, казначей Нестор, едет из Москвы в Белогорье к княжичу Святославу Игоревичу с частью оброка.

Первый инстинкт – паника. Второй – невероятное, ликующее облегчение. Получилось. Он здесь. В мире, где нет комитетов по этике, патентных бюро и скептичных начальников. Здесь можно строить!

Разум инженера Седова, теперь ставшего подспудным, внутренним голосом, пытался протестовать: «Это невозможно! Нарушаются все законы!». Но голос Нестора, усиленный мощнейшим психозом и жаждой признания, был громче: «Здесь иные законы. Здесь я могу стать Архимедом. Или… Леонардо».

Он нашел свой обоз. Погонщики, привыкшие к его молчаливой задумчивости, не заметили перемен. А перемены внутри были чудовищны. Николай Седов, человек XXI века, окончательно сломался в момент перехода. Его личность не слилась с Нестором, как у Анны, а была поглощена его маниакальной идеей, помноженной на средневековое мировоззрение. Он не был больше инженером, мечтающим помочь людям. Он был провидцем, избранным, носителем божественного (или бесовского – он сам не решил) знания, которое должен явить миру. И мир этот начинался с Белогорья.

При дворе княжича Святослава Нестор быстро стал незаменимым. Его счеты летали, казна была в идеальном порядке. Он предлагал простые, но эффективные улучшения: как лучше хранить зерно, как организовать ротацию стражников, чтобы они меньше уставали. Княжич, человек храбрый и тщеславный, ценил его, но считал чудаком.

А Нестор-Николай тем временем вел двойную жизнь. Днем – примерный служака. Ночью – безумец от науки. В сундуке, среди казенных свитков, у него лежали сокровища, привезенные из «там»: карманный калькулятор на севшей батарейке (он молился на него, как на икону), шариковая ручка, компактное зеркальце в металлической оправе. И аптечка путешественника. Там, среди пластырей и обезболивающего, был ампульный шприц-тюбик с пропофолом, купленный когда-то по знакомству «на крайний случай» от бессонницы в экспедициях. Для него это был артефакт, связующая нить с потерянным раем технологий.

Его целью стала старая мельница на окраине Белогорья. Он выпросил ее под склад, а сам начал тайный проект. Используя знания Николы, примитивные инструменты Нестора и неистовую энергию безумия, он пытался создать прототип. Не просто мельницу, а симфонию эффективности – комбинированное колесо, которое использовало бы и поток, и ветер. Он видел в этом первый шаг к вечному двигателю, к машине, которая изменит все.

Но его подвел язык. В пылу объяснения своего чертежа княжичу он начал сыпать терминами: «коэффициент полезного действия», «кинетическая энергия», «турбулентность». Святослав, воспитанный на «Повести временных лет» и воинских уставах, смотрел на него со смесью непонимания и растущего гнева. В конце концов, он хлопнул кулаком по столу:

– Бредишь, Нестор! Цифирь твою я уважаю, но речи эти – словно бес в тебя вселился! Брось эту дурь, не то сожгу твои бесовские картинки!

Это был приговор. Для хрупкой психики Нестора-Николая это означало одно: мир не готов. Но он не может остановиться. Он должен закончить. Нужно лишь убрать помеху. На время. Чтобы доказать свою правоту готовым действующим образцом.

Идея использовать пропофол родилась сама собой. Это же не яд. Это сон. Медицинский, чистый сон. Он, как гениальный инженер, рассчитал дозу на вес княжича (он знал его, так как закупал для него доспехи). Он сделал все точно, как того требовала наука.

Но он не учел одного – панического страха средневекового человека перед внезапным, похожим на смерть сном. И не учел того, что в этом мире его рациональный расчет столкнется с дикой, непросвещенной реальностью, где нет места тонким экспериментам. Где есть только сила, суеверие и холодный казенный интерес.

Когда все пошло не по плану и исчезла казна (ее, к слову, действительно попытался стащить мелкий воришка, испуганный суетой), Нестор не побежал. Он пошел к мельнице. К своему творению. Последнему смыслу своего двойного, разорванного существования.

Он был уже не Николай Седов, инженер. И не Нестор, казначей. Он был призраком идеи, застрявшим между временами, обреченным на непонимание и гибель в том самом мире, который он так отчаянно хотел изменить своим знанием.

И когда в дверь мельницы ворвалась стража во главе с женщиной, чей взгляд был таким же острым и чужим, как его собственные мысли когда-то, он понял лишь одно: она – из его мира. Но уже слишком поздно. Туннель закрылся. Осталась только стена монастырской темницы и бред о вечном двигателе, который навсегда останется чертежом на сырой бересте.

Глава 4.

Продолжим историю из монастырской темницы – места, где безумие сталкивается с расчетом, а прошлое пытается вырваться в настоящее.

Монастырь Святого Пантелеймона стоял на краю мира – или так казалось каждому, кого привозили сюда по лесной дороге, утопая в осенней грязи. Высокие бревенчатые стены, крытые серым драньем, сливались с низким свинцовым небом. Это была не тюрьма в привычном смысле, а «место исправления душ одержимых». Сюда отправляли тех, чье безумие было слишком опасно, слишком странно или… слишком начитанно.

Нестора-Николая привезли в клети, как зверя. Он не кричал и не рвался, а молча смотрел сквозь прутья на мелькающие деревья, пальцами выводя в воздухе сложные формулы. В глазах его горел холодный, нечеловеческий огонь – огонь идеи, которая пережила своего носителя.

Его поместили в каменный мешок в подклете келейного корпуса. Окно – узкая бойница, зарешеченная железом. Света мало, сыро, пахнет плесенью, ладаном и страхом. Но для Нестора это было не важно. Важным был кусок угля, который он утащил из печи, и относительно ровная стена. На ней он начал восстанавливать по памяти свои чертежи.

Игумен Феодосий, мужчина суровый и проницательный, посетил его на третий день. Он долго смотрел на стены, испещренные странными знаками, схемами и цифрами, смешанными с молитвенными призывами.

– Что ты чертишь, чадо? – спросил он тихо.

– Освобождение, – ответил Нестор, не оборачиваясь. Его голос звучал хрипло, но четко. – Освобождение от рабства у природы. Вот здесь… видишь? Водяное колесо, но лопасти изогнуты по дуге параболы, чтобы улавливать не только напор, но и инерцию потока. А здесь – ветроколесо с изменяемым углом атаки… Они соединены здесь, на общем валу… Энергия суммируется…

Он говорил на смеси церковнославянского и внезапно прорывавшихся технических терминов, которых Феодосий не понимал. Но игумен увидел не бесовскую тарабарщину, а структуру. Логику. Страшную, чуждую, но логику. Это было хуже простого беснования.

– Это знание, откуда? – перебил он.

Нестор замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то человеческое, растерянное. Словно он сам спрашивал себя об этом.

– Из… головы, – сказал он наконец. – Оно всегда было в голове. У Николы. У Нестора. Я должен это построить.

Феодосий ушел, озадаченный. Он приказал не бить узника, не морить голодом, а приносить ему еду, воду и… обрывки пергамента, старые счетные книги. «Пусть изливает свою демоническую мудрость на пергамент, а не на стены», – распорядился он. Это был ход конем. Феодосий чувствовал, что в этом безумии есть тайна, и он намеревался ее раскрыть.

Тем временем в Белогорье Анна Всеволодовна пыталась вернуться к привычному ритму. Но покоя не было. Слишком свежи были воспоминания о пустой склянке с надписью «Propofol». Слишком ярким был образ Нестора-Николая, кричащего о вечной энергии. Она была первая, кто столкнулась с другим попаданцем лицом к лицу. И это столкновение было катастрофическим.

Ее мучили вопросы. Их было двое? Больше? Какой механизм бросил их сюда? Случайность? Закономерность? И самый страшный вопрос: что, если она – следующая на грани? Что, если ее рассудок тоже не выдержит этого разрыва времен?

Она увеличила «научную» деятельность в своей светелке. Теперь это была не просто отдушина, а тренировка, укрепление психики. Она вела дневник на смеси русского и английского, записывая все, что помнила о своей прошлой жизни, о химии, физике, медицине. Боялась забыть. Боялась раствориться.