Владимир Кожедеев – Цифирь и воля (страница 2)

Она лежала, притворяясь все еще слабой и «не в себе», что было близко к правде, и впитывала мир через щели в пологе кровати. Служанки, две девки – Марфутка и Аленка. Лекарь-знахарь, ворчащий что-то о «порче». Священник, отец Елисей, читающий отходные молитвы с деловой, привычной скоростью.

Анна Крылова боролась. Ее оружием был метод. Наблюдение. Анализ. Она заставляла себя запоминать имена, детали быта, интонации. Она училась управлять новым телом: ходить в длинной, путающейся в ногах одежде. Есть деревянной ложкой из общей миски пресную похлебку и жесткую солонину, скрывать ужас перед отсутствием элементарной гигиены.

Первым осознанным поступком «новой» Анны стал отказ от кровопускания, которое настойчиво предлагал лекарь. Она собрала все силы, посмотрела на него прямым, холодным взглядом (взглядом начальника на нерадивого лаборанта) и сказала хрипло, но твердо:

– Не тронь. Сама знаю, что мне надо. Принеси коренья, о которых говорила: дягиль, иван-чай.

Она назвала то, что смутно всплывало из обрывков памяти боярыни и из собственных знаний о фитотерапии. Лекарь отшатнулся, увидев в ее глазах не привычную тоску вдовицы, а железную волю. С этого момента по терему пополз слух: «Боярыня после болезни – другая стала. Взгляд у нее… колючий».

Силы возвращались. С ними возвращалась и невыносимая тоска по своему миру. По электричеству, по горячему душу, по кофе, по интернету, по возможности просто взять и уехать. Здесь же она была собственностью – рода, мужа (пусть и покойного), этой усадьбы. Бежать было некуда. Женщина одна в лесу – легкая добыча для зверя, разбойника или просто суровой природы.

Однажды ночью, в приступе отчаяния, она укусила себя за руку до крови, чтобы проснуться. Не проснулась. Тогда Анна Крылова поняла: это навсегда. Либо сойти с ума, либо адаптироваться.

Ее спасла скука и профессиональная деформация. В светелке, где старая Анна вышивала и молилась, новая Анна начала исследовать. Сначала просто из любопытства: что за травы в мешочках? Как устроена печь? Из чего сделаны свечи?

Потом пошла дальше. Она приказала принести ей глины, древесного угля, песка. Под предлогом «занятия от тоски» начала эксперименты. Попробовала сделать примитивный фильтр для воды. С помощью медного таза и снега получила дистиллированную воду. Нашла в кладовой квасцы и, вспомнив курс неорганической химии, попыталась получить что-то вроде протравы для тканей.

Это было отчаянной попыткой сохранить себя. Каждый удавшийся опыт, каждая логически выверенная цепочка «причина-следствие» была якорем, цепляющим ее рациональный ум за реальность.

Но мир сопротивлялся. Когда она попыталась объяснить ключнице принцип действия дрожжей для лучшего подъема теста, та перекрестилась и убежала. Когда спросила о месторождениях серы или селитры, на нее посмотрели как на одержимую. Ее знания были бесполезными осколками звездолета, упавшими в деревянный мир сохи и свечи.

Перелом наступил весной. В усадьбу приехал приказчик из деревни, мужик по имени Терентий, с жалобой на падеж овец. Местный знахарь говорил о «сглазе». Анна, слушая скучные, тягучие речи, вдруг уловила знакомые симптомы. Не чума, не ящур. Это было похоже на отравление определенным видом плесени, поражающей сено.

Она прервала его, спросив о том, как хранилось сено, не было ли в стогу темных, сырых пластов. Терентий остолбенел. Оказалось, было. Анна, борясь с дрожью в голосе (впервые она говорила о деле, а не о быте), дала инструкции: сжечь зараженный стог, пролить уксусом ясли, пасти овец на другом склоне.

Через месяц Терентий вернулся, низко кланяясь, с благодарностями и парой живых гусей. Падеж прекратился. В ее глазах он видел не «колдовство», а действенное знание. Это был первый луч признания в этом мире.

В ту ночь Анна Всеволодовна (она уже начинала отзываться на это имя) не спала. Она сидела у окна и смотрела на Млечный Путь, яркий, не засвеченный огнями городов. Горечь утраты никуда не делась. Она будет гореть всегда, как тлеющий уголек. Но теперь к ней добавилось что-то еще. Острый, холодный интерес ученого к новой, неисследованной среде. И понимание.

Ее предшественница, боярыня Анна, была тенью, тихой, несчастной женщиной, которую этот мир почти стер. Анна Крылова, с ее аналитическим умом, волей и отчаянной тоской по иному, была слишком твердой, слишком «кристаллической». Мир не смог ее растворить. Он начал стачивать ее грани, превращая в некий гибрид. В боярыню с памятью и мышлением из будущего. В человека, который должен был ходить в длинном платье и знать придворные обычаи, но думать категориями причинности, дозировки и эффективности.

Она потеряла все. Но в этой потере она нашла странную, страшную свободу. Здесь не было НИИ, диссертационных советов, ожиданий общества. Здесь была лишь борьба за выживание и безграничное поле для наблюдений. Пусть примитивных, с ее точки зрения.

Она вздохнула, и этот вздох был уже не вздохом отчаяния Анны Крыловой, а сдержанным, оценивающим выдохом Анны Всеволодовны. Она закрыла ставень, гася звездный свет. Завтра предстояло разбираться с тем, почему новый красильщик постоянно проваривает сукно в чернильных орешках. Проблема, скорее всего, была в pH-среде.

И так, шаг за шагом, эксперимент за экспериментом, маленькой победой над хаосом, химик из будущего выстраивала свою новую жизнь в теле русской боярыни. Готовясь к тому дню, когда это странное сочетание знаний потребуется для чего-то большего, чем спасение овец. Например, для раскрытия тайны, в которой яд, власть и безумие сплетутся в тугой узел, развязать который сможет только она.

Глава 3.

История Нестора. В отличие от внезапного «провала» Анны, его путь в прошлое был иным – медленным, мучительным и начавшимся еще до физического переноса.

Проект «Вечный возврат»

Николай Седов, инженер-энергетик из Нижнего Новгорода, не верил в сказки. Он верил в формулы, в кривые КПД, в закон сохранения энергии. Его одержимостью был проект малой автономной энергоустановки для удаленных поселков – дешевой, надежной, построенной на принципах гидро- и ветрогенерации. Но гранты кончились, спонсоры махнули рукой, а жена, устав от его фанатизма, подала на развод. Осталась лишь пустая квартира, заваленная чертежами, и тихая, всепоглощающая ярость от несовершенства мира.

Роковым стал поход в библиотеку им. Ленина в Москве, куда он приехал за архивными материалами по старинным водяным мельницам. В отделе редких книг ему выдали потрепанный фолиант XVII века – «Устав о мельничных делах» с гравюрами. Николай увлекся, изучая примитивные, но остроумные механизмы. И вот, листая страницы, он наткнулся на вклеенный от руки лист. Это был не текст, а чертеж. Чертеж колеса, поразительно похожего на его собственные наброски комбинированной турбины, но выполненный гусиным пером, с пометками на старославянском.

Его сердце екнуло. Это было невозможно. Совпадение? Чья-то шутка? Но чернила были старые, бумага – тоже. А в углу стояла подпись: «Нестор, казначей княжий, лета 7176 от Сотворения мира».

1668 год от Рождества Христова, – автоматически перевел его мозг.

В этот момент библиотеку стали закрывать. Резкий звук старой, туго поворачиваемой задвижки на массивных дверях отдела прозвучал для Николая как скрежет разрывающейся реальности. Та самая боль, что посетила Анну – ощущение трещины – ударила его в висок. Он вскрикнул, схватился за голову и уронил книгу.

Когда его подняли дежурные, он был бледен и трясся. Книгу аккуратно убрали. А в его сознание, как щепка в бурную реку, вплыло слово: «Нестор». Оно пульсировало, вытесняя «Николая». Он не понимал еще, что это было не совпадение, а резонанс. Тоннель, пробитый между двумя одинаково одержимыми умами, разделенными веками.

Николай вернулся в Нижний, но мир изменился. Контуры зданий двоились: поверх современных панельных домов накладывались тени деревянных срубов. Звук машин смешивался со скрипом телег. Началась бессонница. Во сне он видел не сны, а фрагменты чужой жизни: счеты, пергаментные книги, запах воска и кожи, строгий взгляд молодого княжича Святослава.

Врачи разводили руками: стресс, переутомление, невроз. Николай же чувствовал, что сходит с ума. Или, что страшнее, проходит куда-то. Личность «Нестора» – неграмотного сына дьячка, выбившегося в казначеи благодаря феноменальной памяти и любви к числам, – нарастала в нем, как кристалл. Она была тихой, услужливой, привыкшей скрывать свой острый ум.

Битва была короткой. Рациональный ум инженера Седова, истерзанный неудачами и одиночеством, не смог устоять перед цельностью, простой целью «Нестора»: служить, считать, улучшать хозяйство князя. В этом мире был порядок. Иерархия. И самое главное – острая, насущная потребность в практических решениях. Здесь его знания о механике, о простых машинах, о эффективности могли быть заметны. Не в отчетах, а в реальности.

Последней каплей стал сбой на работе. Николай, проектируя схему, вместо современных обозначений начал выводить на кальке старославянские «циферы» и чертить пером, а не карандашом. На него посмотрели с испугом. Он сам испугался.

И тогда он принял безумное решение. Не бороться, а отпустить. Он уволился, продал остатки имущества и на последние деньги поехал в глухую деревню под Суздалем, где стояла полуразрушенная мельница XVII века. Он хотел быть ближе к тому миру. Искать точку соприкосновения.