Владимир Кожедеев – Правда имперского Петербурга (страница 6)

Дождь усилился. Крупные капли застучали по фуражке, лежащей рядом, по плечам шинели, по свежей могиле, размывая глину в бурую кашицу.

– Он заплатит, Сережа. Не по закону человеческому – по закону совести. Я не успокоюсь, пока не увижу его лицо, когда он поймет, что все кончено. Пока не услышу, зачем он это сделал. И тогда… – Ракитин сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Тогда я сам решу, как с ним поступить. Бог мне судья, но я буду его палачом, если потребуется.

Он помолчал, собираясь с духом для последних слов.

– Прощай, брат. Спи спокойно. Я за себя не ручаюсь, а за тебя – ручаюсь. Правда будет. Отомщено будет. Обещаю.

Ракитин наклонился, коснулся губами мокрой земли, встал и перекрестился широким, размашистым крестом. Потом поднял фуражку, нахлобучил на голову и зашагал прочь, не оглядываясь.

Могильщики, видя, что барин уходит, вернулись к работе. Лопаты зашуршали быстрее, догоняя время.

Дождь лил как из ведра, когда Ракитин вышел за ворота кладбища. Он не чувствовал воды, затекающей за воротник. Внутри него горел огонь – холодный, яростный, ненасытный. Огонь мести.

Извозчик на стоянке, увидев офицера без шинели (шинель осталась на могиле, он снял ее, чтобы не запачкать, и забыл поднять), промокшего до нитки, с побелевшим лицом и странным блеском в глазах, попятился.

– Барин, вы бы домой… Простынете…

– На Вознесенский, – коротко бросил Ракитин, садясь в пролетку. – К дому Тарасова.

– Так там же… – извозчик осекся. – Там же покойник…

– Знаю. Поехали.

Пролетка застучала по булыжной мостовой, увозя Ракитина обратно в город, обратно к людям, обратно к тайне. А сзади, под липой на краю кладбища, остался лежать его друг. И клятва, данная мертвому, тяжелым грузом легла на живые плечи.

Из записей А.П. Ракитина. 3 октября 1865 года.

«Сегодня похоронили Сергея. Стоял под дождем у могилы, слушал, как комья стучат по гробу. Думал о Кавказе. О том, как он смеялся. О том, как я не успел.

Обещал ему найти убийцу. Обещал отомстить. Не знаю, простит ли меня Господь за это обещание – христианину не пристало жаждать крови. Но знаю одно: если я не сделаю этого, я перестану быть собой. А без себя мне и жить незачем.

Фон-Лембке сказал, что убийца – кто-то из-за стола. Я ему верю. Не потому, что он внушает доверие. А потому, что он прав. Кто-то из них всыпал яд в рюмку. Кто-то смотрел, как Сережа падает, и молчал.

Я найду его. Чего бы это ни стоило.

Завтра начинаю следствие. С князя Шуйского. Он был бледен в тот вечер слишком сильно даже для проигравшего. И он должен Сереже деньги. Много денег.

Посмотрим, князь. Посмотрим, как вы будете выглядеть, когда я прижму вас к стенке.

А Фон-Лембке… С ним тоже надо быть осторожным. Он не тот, кем кажется. Но пока мы союзники. Пока.

Дождь все льет. В Петербурге всегда дождь, когда на душе скверно».*

Дождь все лил над Петербургом. Он лил, когда Ракитин возвращался в свою съемную комнату, когда Фон-Лембке в своем кабинете перебирал бумаги, когда князь Шуйский метался в бессоннице по своей роскошной гостиной. И никто из них не знал, что клятва, данная на могиле, уже начала работать. Что ниточка потянулась. Что развязка ближе, чем кажется.

Глава 4.

Прошло три дня после похорон. Три дня, в течение которых Ракитин почти не спал, обходя петербургские адреса, где мог бывать Зимовьев, расспрашивая дворников, извозчиков, лавочников. Три дня, не принесших ничего, кроме усталости и раздражения. Князь Шуйский, к которому он явился с визитом, встретил его с подчеркнутой любезностью, но от прямых вопросов ускользал, как угорь. Фон-Лембке исчез – в министерстве сказали, что коллежский советник в срочной командировке. Воронцов, отставной ротмистр, вообще куда-то запропастился.

Официальное следствие давно закрыло дело. В полиции на Ракитина смотрели косо: отставной поручик (Ракитин взял временный отпуск, формально оформив его как «по семейным обстоятельствам») совал нос не в свои дела, мешал чинам исполнять их мирные обязанности.

Нужен был другой подход. Неофициальный. Тот, о котором не напишут в рапортах и не доложат начальству.

– В трактир вам надобно, барин, – сказал старый дворник с Вознесенского, которому Ракитин сунул полтинник за сведения. – Не в тот, где чиновники сидят, да купцы жируют. А в настоящий. Где народ простой собирается. Где языки развязываются. Там вся правда на дне стакана лежит.

– Какой трактир? – спросил Ракитин.

– «Малинник» на Сенной. Только вы мундир-то смените. А то с мундиром туда либо не пустят, либо оберут до нитки, а то и прирежут где-нибудь в подворотне.

Ракитин последовал совету. В толкучке на Александровском рынке он купил поношенный армяк, картуз с промасленным козырьком, сапоги со стоптанными голенищами и поддевку, от которой разило потом и дешевым табаком. Нацепил на пояс медный свисток – для вида, будто мастеровой какой. Пистолет оставил – в такой одежде с пистолетом только грабителей пугать. Сунул за пазуху нож-финку, купленный там же, у татарина. На всякий случай.

В зеркало он старался не смотреть. Слишком непривычно, слишком чужое лицо глядело оттуда – не офицер, не дворянин, а какой-то босяк, пропойца, может, беглый. Но для дела надо.

«Малинник» располагался в полуподвале углового дома на Сенной площади, рядом с мясными рядами. Снаружи – никакой вывески, только закопченное окно с решеткой да тяжелая дубовая дверь, обитая проржавевшим железом. Вонь от мясных лавок смешивалась с запахом дешевого курева, кислых щей и чего-то еще, сладковато-приторного – то ли махорка, то ли еще что похлеще.

Ракитин толкнул дверь и шагнул внутрь.

Гул голосов ударил в уши, как волна. Звон посуды, пьяный смех, мат, чей-то плач, надрывная гармонь в углу. Воздух был плотным, хоть ножом режь. Сизый табачный дым слоями плавал под низким потолком, смешиваясь с паром от щей и чая.

Народу было – яблоку негде упасть. За длинными, наспех сколоченными столами сидели мастеровые, мелкие торговцы, беглые солдаты, какие-то подозрительные личности в рваных армяках, женщины в полинялых платках, с потухшими глазами и ярко накрашенными губами. В углу, за отдельным столиком, четверо мрачных типов резались в три листа – по виду, мелкие воришки или карманники. У стойки, сбившись в кучку, пили чай из блюдец извозчики, изредка перебрасываясь ленивыми фразами.

Ракитин пробрался к стойке, за которой правила бал дородная баба с красным лицом и необъятной грудью, на которой, как на полке, стояли кружки.

– Человек, – сказал он, стараясь говорить как можно проще, без офицерской выправки. – Мне бы чайку. Покрепче.

Баба окинула его быстрым, цепким взглядом. Такие взгляды Ракитин хорошо знал по Кавказу: так смотрят местные жители на чужака, оценивая, сколько у того денег и насколько он опасен.

– Чай, – хмыкнула она. – Чай у нас для приличных. А ты, мил-человек, больно уж чистый для здешних мест. Армяк новехонький, а руки… Руки нерабочие. Кто таков?

Ракитин не растерялся.

– Издалека, – уклончиво ответил он. – В столице дела ищу. Пока не нашел. Деньги есть, пропить хочу. А с руками… – он посмотрел на свои ладони, действительно не привыкшие к мозолям. – Было дело, при конторе служил. Писцом. Теперь вот вольный.

– Писцом, – протянула баба недоверчиво. – Ну-ну. Садись вон туда, в угол. Чай принесут. И смотри у меня – не буянь. У нас тихо.

Последнее было явной неправдой. В углу как раз двое мужиков выясняли отношения, и один уже огрел другого кружкой по голове. Остальные даже не обернулись – привыкли.

Ракитин сел за столик у стены, откуда был виден весь зал. Через минуту перед ним появилась кружка мутноватого чая и кусок черного хлеба с солью. Он отхлебнул – чай был дрянной, с запахом мыла и веника, но горячий. Сейчас это было главным.

Он сидел, делая вид, что пьет, и слушал. Разговоры лились рекой, перебивая друг друга.

– …а он мне: «Ты, говорит, не имеешь права!». А я ему: «Какое такое право, когда ты мою шапку спер?!».

– …купчиха одна, с Выборгской, слышь, с приказчиком гуляет, а муж-то старый, ничего не видит…

– …в участке вчера двоих забрали, за драку. Теперь в части сидят, ждут, пока очухаются…

– …Сенька-карманник на Невском часы снял у какого-то франта. Золотые! А франт-то оказался из жандармов. Теперь Сеньку ищут по всему городу, а он у Митьки в Вяземской прячется…

Ракитин насторожился. Вяземская лавра – знаменитая трущоба, целый квартал доходных домов, принадлежащих князю Вяземскому, где ютилась самая отчаянная голытьба Петербурга. Воры, нищие, беглые, проститутки – весь сброд столицы. Если, где и можно было найти человека, способного за деньги проследить за князем Шуйским или ротмистром Воронцовым, то именно там.

Он допил чай и подозвал половую – чумазую девчонку лет двенадцати, шмыгающую носом и таскающую кружки.

– Слышь, милая, – сказал он как можно добродушнее, протягивая ей гривенник. – А где тут у вас Митьку найти? Митьку из Вяземской.

Девчонка испуганно захлопала глазами.

– Не знаю я никакого Митьки, – пролепетала она и шмыгнула прочь, спрятав монету в кулак.

Ракитин усмехнулся. Испугалась, а монету взяла. Значит, заговорит, если подойти с умом.

Но тут к его столику подсел некто.

Это был человек лет сорока, в рваном пиджаке, с сизым носом и хитрыми, бегающими глазками. От него разило перегаром и луком.