Владимир Кожедеев – Пляшущий сыщик (страница 6)

Кульминацией стал момент, когда Копчик, явившись в баню с подручными, обнаружил там не Аркадия, а… Лизу. С револьвером.

— Сдавайся, Сеня, — сказала она. — Бумаги твои уже у Вани. Склад нашли. Свидетели есть.

Копчик захохотал. И тут из темноты вышли Аркадий, Ваня и Кузьмич с ружьём. А за ними — двое городовых, которых позвал не свисток, а настоящий полицейский свисток Кузьмича (взят у знакомого урядника).

— Клюквин! — заорал Копчик. — Ты пожалеешь!

— Уже жалею, — ответил Аркадий, поправляя пенсне. — Жалею, что не сделал этого в гимназии, когда ты подложил мне крысу.

Копчика связали. Подручные разбежались. Баня была объявлена местом преступления.

А Лиза, стоя на пороге, вдруг рассмеялась — громко, счастливо, заливисто.

— Ты всё-таки сделал это, — сказала она. — Пляшущий сыщик.

— Это была команда, — скромно ответил Аркадий. — Дедукция, варенье, сапоги и любовь. Без любви — никак.

Она поцеловала его. Прямо при всех. При Ване, покрасневшем до корней волос. При Кузьмиче, который закашлялся и отвернулся. При городовых, сделавших вид, что изучают звёзды.

— Ну вот, — сказал Аркадий, когда они отдышались. — Осталось только суд, восстановление доброго имени твоего отца и моя свадьба. Ах да, и бриллиантовую лупу надо вернуть тётушке, а то обидится.

— Успеем, — улыбнулась Лиза. — Успеем, мой нелепый сыщик.

Глава 5.

Суд над Семёном Игнатьевичем Копчиком должен был стать событием года. Петербургские газеты за месяц распродали места в зале заседаний, как билеты на оперу. Дамы заказывали новые платья, мужчины точили пенсне, а сам обвиняемый, сидя в камере предварительного заключения, каждое утро требовал к завтраку «икры, омаров и шампанского — я всё равно заплачу».

— Не заплатите, — мрачно сказал следователь. — Ваши счета арестованы.

— Тогда я буду жаловаться самому государю! — Копчик топнул ногой так, что с полки упала арестантская кружка.

Государь, впрочем, о Копчике не узнал. Зато узнал весь Петербург.

Судья, старый пьяница и взяточник, которого Копчик тоже подкупил, сидел в кресле с таким лицом, будто у него болели сразу все зубы. Прокурор, молодой и восторженный, вставал после каждой фразы и тыкал пальцем в сторону подсудимого, крича: «Злодей! Чудовище! Кровопийца!»

— Ваша честь, — обращался защитник Копчика, хлыщеватый адвокат с бакенбардами, похожими на хвосты моржей, — мой подзащитный — уважаемый коммерсант, благотворитель и отец семейства!

— Он не отец семейства, — шепнул Аркадий сидящей рядом Лизе. — Он даже кота не завёл, потому что кот от него сбежал через три дня.

— Тише, — шикнула Лиза. — Ты сейчас засмеёшься — и нас выведут.

В качестве свидетелей выступали: Федька Свистунов (выбритый, в чужом пиджаке, постоянно оглядывался на дверь, ожидая киллера), булочник Берестов (который плакал и просил прощения у капусты), приказчик Пупыркин с банкой варенья в руках («это вещдок! — кричал прокурор. — Улика! След вишнёвого варенья на фальшивках!») и даже тётушка Аделаида Филипповна, которая прислала письменные показания: «Клянусь мопсами, этот мерзавец ещё в гимназии подкладывал крыс. И если суд его не посадит, я приеду в Петербург и организую самосуд с участием Аристотеля, Платона и Сократа».

Сократ был мопсом с грыжей.

Кульминацией суда стал момент, когда Аркадий Клюквин встал, чтобы дать показания.

— Ваша честь, — начал он, нервно поправляя пенсне, — я утверждаю, что Копчик подделал не только деньги, но и судебные бумаги, обвиняющие отца Лизаветы Смирновой в убийстве. Настоящий убийца — некто Ракитин, застрелившийся сам, о чём есть свидетельства его камердинера.

— Свидетельства? — переспросил судья, прищурившись.

— Э-э-э… они ещё в пути, — признался Аркадий. — Камердинер живёт в Пскове и едет на перекладных. Обещал быть через неделю.

— Через неделю? — захохотал Копчик с места. — Ваша честь, это же цирк! Этот рыжий недоумок привёл суд в балаган!

— Обвиняемый, тихо! — стукнул молотком судья. — Свидетель, продолжайте.

— Я продолжаю, — сказал Аркадий, набрав воздуха. — Копчик также подкупил половину полиции, включая околоточного на Лиговке, который брал с него тысячу рублей в месяц.

— Ложь! — заорал околоточный, сидевший в зале.

— А вот и нет! — парировал Аркадий и вытащил из кармана записную книжку. — Вот расписки. Собственноручные. Копчик хранил их в сейфе, а я их выкрал.

В зале взорвались аплодисменты. Судья начал звенеть колокольчиком, как пожарный. Копчика увели под крики «Позор!» и «В Сибирь его!».

Итог был предрешён: четыре года каторги, конфискация имущества и запрет проживать в столичных губерниях после отбытия наказания.

Копчик, уводимый жандармами, обернулся к Аркадию и прошипел:

— Ты ещё поплатишься, Клюквин. У меня везде люди.

— Даже в бане? — спросил Аркадий. — В бане, Копчик, я уже был. Не понравилось.

— Шутник, — Копчик сплюнул на пол. — Смотри, не лопни от смеха.

Через месяц после суда Аркадия Клюквина не просто восстановили на службе, а повысили. Коллежский асессор! Четырнадцать рублей превратились в двадцать пять! И право на мундир с двумя галунами! Он даже отрастил небольшие усы — для важности, но усы лезли не туда, куда надо, торчали врозь и постоянно попадали в суп.

— Ты похож на ощетинившегося ёжика, — сказала Лиза, разглядывая его новую физиономию.

— Это маскировка, — ответил Аркадий. — Ни один преступник не ожидает, что сыщик будет похож на ёжика.

— Преступники будут смеяться, — улыбнулась Лиза.

— Значит, я их усыплю бдительность своей нелепостью.

Лиза тоже получила награду — от градоначальника личную благодарность «за усердие и отвагу, достойную мужчины». Она подала прошение о пересмотре дела отца. В Петербург ехал тот самый камердинер из Пскова, который должен был дать показания.

Но камердинер не приехал.

— Исчез, — сказал Ваня Дроздов, забежавший к Аркадию с новостью. — Испарился. Дома нет, соседи сказали, что три дня назад его увезли в чёрной карете с гербами.

— Снова Копчик? — Лиза побледнела.

— Копчик в тюрьме, — покачал головой Ваня. — Там есть кто-то другой. Кто-то, кто не хочет, чтобы дело твоего отца пересматривали.

— У Копчика были сообщники, — вспомнил Аркадий. — Те, кто остался на свободе. Например, граф, чей герб был на подковах.

— Или тот, кто застрелил кондитера, — добавила Лиза. — Мы так и не нашли убийцу.

В комнате повисла тишина. Только канарейка чирикала, не подозревая о драме.

Несмотря на тревоги, свадьбу решили не откладывать. Лиза заявила:

— Я не выйду за тебя, пока не восстановим имя отца.

— А я не стану ждать, — возразил Аркадий. — Выйдешь. Мы поженимся, а потом восстановим. В каком порядке — неважно. Важно, что вместе.

Лиза долго спорила, топала ногами, грозилась застрелить Аркадия его же револьвером (который она же и конфисковала). Но в итоге сдалась.

Свадьба была назначена на 15 мая — в день, когда цвела сирень и на улицах Петербурга появлялись первые лоханы с мочёными яблоками.

Однако всё пошло не по плану.

Во-первых, фрак Аркадия оказался мал. Не просто мал — он трещал по швам, когда жених делал вдох. В портняжной мастерской сказали: «Мы перешивали этот фрак уже три раза. Если принесёте ещё раз, мы подожжём его вместе с вами».

Пришлось Аркадию идти венчаться в сюртуке с пятном от капустного рассола (на память о Федьке).

Во-вторых, тётушка Аделаида Филипповна приехала не одна — с тремя мопсами, которые на поверке оказались не обучены выносить торжественные моменты. Посреди венчания, когда священник спросил: «Имаши ли произволение благое и непринужденное?», мопс Аристотель громко залаял на притвор.

— Это означает «да», — прошептал Аркадий священнику.

Священник перекрестился.

В-третьих, потерялось кольцо. Невеста расплакалась. Аркадий обыскал карманы, потом пол, потом заглянул в пасть мопсу Платону (не нашёл, но Платон обиделся и укусил его за палец). Кольцо нашли в туфельке Лизы — она положила его туда сама накануне, чтобы не забыть.

— Это плохая примета, — сказала свидетельница, толстая купчиха, приглашённая тётушкой.

— Наплевать, — ответил Аркадий и надел кольцо Лизе на палец.