Владимир Кожедеев – Перстень удачи. Книга 2 (страница 4)

— Мы пойдём дальше, — сказал он, и в его голосе была уверенность. — Вместе. Но мы будем осторожны. Мы будем смотреть в оба.

Он посмотрел на ключ, который лежал на столе, и в его голове щёлкали шестерёнки, как в часовом механизме. Он знал — завтрашний день принесёт новые ответы или новые вопросы. И он был готов к этому.

На следующий день, оставив Анну в библиотеке, Ростислав отправился в поместье Лариных, которое находилось в двадцати верстах от Москвы, на берегу небольшой речки, притока Москвы-реки. Дорога заняла около двух часов — тряская телега, которую он нанял у городского извозчика, плохая дорога, разбитая осенними дождями, грязь, которая хлюпала под колёсами, и холодный ветер, который пронизывал до костей. Но когда он увидел усадьбу, его сердце сжалось. Это была тень того, что когда-то было величественным поместьем — дом с обвалившейся крышей, заросшие поля, где вместо колосьев рос бурьян, сгнившие амбары, пустые, молчаливые конюшни, которые скрипели на ветру, как старые кости. Только несколько крестьянских изб дымились вдали, но и те выглядели полупустыми и заброшенными.

Он вошёл в дом, и запах сырости, плесени и запустения ударил в нос, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли, которая висела в воздухе, как траурный саван. Внутри было пусто — только старая мебель, покрытая слоем пыли, несколько икон в углу, на которых почти не было видно ликов, и паутина, которая свисала с потолка, как траурная драпировка. Но Ростислав чувствовал, что это место — его. Его земля. Его наследие. Его будущее.

Он встретился с крестьянами — их осталось всего двадцать душ, старики, женщины и несколько подростков, которые смотрели на нового барина с недоверием и надеждой одновременно. Они стояли на площади перед домом, сбившись в кучу, и в их глазах был страх и ожидание — страх перед новым хозяином, который мог оказаться таким же жестоким, как и старые, и надежда, что этот будет другим.

— Я не буду драть с вас три шкуры, — сказал он, и голос его был твёрдым, но добрым, без той надменности, которая была свойственна многим дворянам. — Я буду платить вам за работу. Я буду строить новые дома. Я буду восстанавливать хозяйство. Но я хочу, чтобы вы помогли мне. Вместе мы поднимем это поместье.

Крестьяне переглянулись, и в их глазах мелькнула та искра, которая появляется у людей, когда они видят, что кто-то действительно хочет им помочь, а не просто использовать их труд.

— Мы поможем, барин, — сказал один из них, старый дед с седой бородой и добрыми, морщинистыми глазами, которые смотрели на мир с той мудростью, которая приходит только с годами. — Мы верим вам.

Ростислав нанял управляющего — отставного капитана Кольцова, который служил в Инженерном корпусе и знал толк в строительстве. Это был высокий, худой человек с седыми усами, проницательными глазами и руками, которые привыкли к работе. Он смотрел на мир с той же практичностью, что и Ростислав, и в его голосе была та же твёрдость.

— Мы начнём с ремонта крыши, — сказал Кольцов, разворачивая план усадьбы на столе в пустой гостиной, который он привёз с собой. — Потом — амбары и скотный двор. Я уже составил смету — нам нужно сто брёвен, тысяча кирпичей и двадцать работников. Если вы дадите мне деньги, я организую всё в течение месяца.

Ростислав внимательно изучил смету, задавая вопросы о каждой позиции — о качестве древесины, о цене кирпича, о количестве работников и их оплате. Он не хотел быть тем барином, который тратит деньги бездумно, не зная, куда они уходят. Он хотел быть хозяином, который знает каждую копейку и каждый гвоздь.

— Хорошо, — сказал он, откладывая бумаги и глядя Кольцову прямо в глаза. — Я дам вам деньги на первую половину работ. Но я хочу, чтобы вы докладывали мне о каждом этапе работ. Я хочу знать, что происходит в моём поместье, каждую неделю. Я хочу видеть отчёты о расходах.

Кольцов кивнул, и в его глазах было уважение — уважение человека, который привык к тому, что помещики ничего не понимают в хозяйстве, к тому, что этот молодой барин был другим.

— Вы не похожи на других помещиков, — сказал он, и в его голосе была искренняя оценка. — Вы вникаете в дело. Это редкость. Это хорошо.

Ростислав улыбнулся, и в его груди поднялась гордость — не та, что от титула или богатства, а та, что он строит новое, создаёт будущее для себя и для тех, кто зависит от него. Он смотрел на поля, на лес, на реку, которая виднелась вдали, и чувствовал, это — его земля. Его опора. Его начало.

Когда он вернулся в Москву, было уже темно. Он сидел на кухне своей квартиры, пил чай с Анной и смотрел на ключ, который лежал на столе, блестя в свете свечи. Он чувствовал, что его жизнь теперь — это не только тайны и заговоры, не только поиски архива и расшифровка старых писем. Это — строительство, труд, ответственность. И он готов нести её.

— Мы справимся, — сказал он, глядя на Анну, и в его голосе была уверенность. — Мы справимся со всем. С тайнами, с поместьем, с будущим. Вместе.

Анна улыбнулась и взяла его за руку, и в этом прикосновении было столько тепла, сколько может дать только настоящая любовь.

— Я знаю, — сказала она. — Мы всегда справлялись.

Глава 3

Утро началось с серого, непроглядного неба, которое нависало над Москвой, как тяжёлая свинцовая крыша, готовая обрушиться в любой момент, задавив город своей мертвенной тяжестью. Дождь моросил с ночи — мелкий, холодный, осенний, который пронизывал до костей и заставлял людей прятаться по домам, кутаясь в шубы и шинели, зажигать печи и пить горячий чай с мёдом, чтобы согреться. Москва-река вздулась и потемнела, её воды несли клочья пены, обломки досок и жёлтые листья, которые кружились в водоворотах, как утопленники в последнем танце. Улицы обезлюдели — только редкие прохожие спешили, сгорбившись под дождём, пряча лица за высокими воротниками; извозчики прятались под навесами, куря трубки и поглядывая на небо, где не было ни просвета, ни надежды на погоду; и только собака, промокшая до нитки, бродила по лужам в поисках укрытия, её шерсть свалялась колтунами, а глаза были полны тоски.

Ростислав стоял у окна своей квартиры на Арбате, глядя на эту промозглую картину, и сжимал в руке старый ключ, чувствуя его холодный металл, который, казалось, впитывал в себя всю сырость этого утра. В его голове крутились слова записки: «Ключ откроет дверь, но дверь не там, где ты думаешь. Ищи там, где вода встречается с огнём, и где камень хранит тайну». Он перебирал возможные значения — вода, огонь, камень, — и чувствовал, как загадка становится всё ближе и одновременно всё дальше.

— Ты готов? — спросила Анна, выходя из спальни. Она была одета в тёплое дорожное платье тёмно-зелёного цвета, с высоким воротником, и вязаную шаль, которую Марфа связала ей перед отъездом, — она берегла её как память о доме. В руках она держала карту Москвы 1730-х годов, которую нашла в библиотеке, старую, пожелтевшую, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. — Я думаю, я знаю, где искать. Я провела всю ночь над этой картой. Здесь есть кое-что, что я пропустила в прошлый раз.

Ростислав обернулся к ней, и в его глазах был вопрос.

— Где?

Анна развернула карту на столе, придавив углы книгами — старыми фолиантами, которые они привезли из поместья, чтобы она не сворачивалась. Это была карта Китай-города, лабиринт улиц и переулков, где в XVIII веке кипела торговля — тканями, пряностями, лесом, железом и теми товарами, о которых не говорили вслух. Анна провела пальцем по одной из линий, которая вела к старому складу на Никольской улице, отмеченному едва заметным крестиком.

— Здесь, — сказала она, и в её голосе была уверенность, та особенная уверенность, которая появляется у исследователя, когда он находит нужную зацепку. — Я нашла записи в архиве университета — старые торговые книги, которые никто не смотрел последние пятьдесят лет. Купец Григорьев, которому принадлежал этот склад, был близким другом твоего дяди. Они вместе торговали лесом, а потом — вместе занимались тем, о чём не говорят вслух. Его склад — это одно из мест, где могли быть тайники.

Ростислав посмотрел на карту, и в его груди поднялась волна — смесь предчувствия и решимости, как перед прыжком в холодную воду. Он знал, что этот склад может быть ключом к разгадке, тем самым недостающим звеном, которое свяжет всё воедино. Или ловушкой, в которую они попадут, если не будут осторожны.

— Идём, — сказал он, пряча ключ во внутренний карман сюртука, рядом с сердцем. — Мы должны проверить это. Сейчас, пока дождь не разогнал всех с улиц.

Дорога к Китай-городу заняла около часа — они шли пешком, потому что извозчики брали слишком дорого в такую погоду, а экипажи было трудно найти даже за тройную цену. Дождь усиливался, и к тому времени, как они добрались до Никольской улицы, они промокли до нитки — вода стекала с полей их шляп, пропитывала одежду и просачивалась под воротники, заставляя их ёжиться. Но Ростислав не замечал холода — он был сосредоточен на поиске, на той цели, которая манила его вперёд, как маяк в ночи. Анна шла рядом, и в её глазах горел тот же огонь, что и у него — огонь, который не гаснет даже в самый сильный дождь.

Склад стоял в глубине двора, за рядом старых, полуразрушенных лавок, которые когда-то торговали тканями, пряностями и сушёной рыбой. Теперь они были заброшены, их двери зияли пустыми провалами, а вывески почти стёрлись. Склад был массивным зданием из тёмного, почерневшего от времени кирпича, с высокими окнами, заколоченными досками, и массивными железными воротами, покрытыми ржавчиной и временем. Казалось, что сюда никто не заходил уже много лет — паутина закрывала вход, трава пробивалась сквозь щели в мостовой, и только свежие следы на земле говорили о том, что кто-то бывал здесь недавно. Очень недавно.