Владимир Кожедеев – Истории питомца кота Граф и Детектива (страница 8)

Он не сводил глаз с Альберта. И в его голосе прозвучала не ревность, а настоящая, профессиональная тревога и предостережение. Он говорил как эксперт по реальной опасности. Веселье в гостиной умерло. Елизавета посмотрела на него с новым, глубоким интересом. В её глазах был не страх, а уважение. Альберт, попытавшийся было отшутиться, почувствовал, что почва уходит из-под ног. Его маска светского остряка треснула, обнажив досаду и злость.

После этого вечера фон Рихтер понял, что его тактика не работает. Бережной выигрывал не блеском, а глубиной. Не игрой, а искренностью. И тогда Альберт сменил тактику. Он стал распускать в свете сплетни: о том, что Бережной «помешан на оккультном», что его кот – «исчадие», а сам он водится со всяким сбродом. Он пытался отрезать Елизавету от детектива, создав вокруг него ауру скандальности.

Но это была ошибка. Елизавета Аркадьевна Нестерова не была девушкой, которой можно было диктовать, с кем общаться. Услышав одну из таких сплетен, она холодно оборвала фон Рихтера:

– Тимофей Ильич Бережной – человек чести и дела. Его работа приносит людям покой и справедливость. В мире, полном пустых слов, это редкое качество. Прошу вас, оставьте грязные инсинуации для тех, кто им верит.

Альберт фон Рихтер отступил. Его оружие – светский лоск и интриги – разбилось о броню её здравого смысла и его тихой, непоколебимой твердости.

Битва была выиграна не на балу и не в салоне. Она была выиграна в тихой библиотеке над разобранными уликами, в простых словах уважения и в умении отличить истинную ценность от мишуры. И когда однажды Тимофей Ильич, заикаясь, пригласил Елизавету Аркадьевну на прогулку не по модному Невскому, а по Кронверкскому проспекту, чтобы показать «тот самый дом с интересной архитектурой, связанный с одним делом», она согласилась. И Граф, восседая на привычном месте на плече хозяина, мурлыкал особенно громко, поглядывая на отступающую вдаль щегольскую фигуру их бывшего соперника. Война была окончена. Начиналось что-то новое.

Глава 8.

История появления в Петербурге частного детектива Альберта Карловича фон Рихтера была тщательно сконструированной легендой, за которой скрывалась реальность куда более прозаичная и грязная.

Настоящее его имя было Альберт Карлович Рыжков. Он родился не в Лифляндии, а в захолустном уездном городке, где его отец служил мелким чиновником и был страстным поклонником всего немецкого – от философии до фарфора. Эта отеческая страсть, помноженная на унизительную бедность и желание вырваться из серости, породила в юном Альберте болезненную тягу к «благородному» и «европейскому». Он сбежал в столицу лет в семнадцать, с томиком Шиллера в кармане и твёрдым намерением стать кем угодно, только не Альбертом Рыжковым.

Первые годы были голодными и унизительными: переписчик, гувернёр без диплома, актёр в третьестепенной труппе, игравший «немцев» в водевилях из-за подходящей внешности – светлые волосы, правильные черты лица. Именно на сцене он отточил дикцию, манеры и научился носить чужой костюм как свой. Здесь же он понял главное: мир любит красивые обёртки и готов платить за иллюзию.

Его первым крупным «делом» была афера с поддельными родословными для разбогатевших купцов, жаждавших дворянства. Он изучил архивы, геральдику, нанял талантливого фальсификатора и создал безупречные, с точки зрения непрофессионала, документы. Дело раскрылось, но Альберту удалось свалить вину на подельника и уйти в тень, прихватив с собой немалую часть денег. Именно тогда он осознал, что его таланты лежат не в творчестве, а в манипуляции, в создании правдоподобных вымыслов.

Он исчез из Петербурга на несколько лет. Легенда гласила, что он «совершенствовался в сыскном деле у знаменитых криминалистов Европы». Реальность была иной. Он объездил Прибалтику и Польшу, где, пользуясь знанием языка (выученного ещё от отца) и врождённым актёрским даром, выдавал себя то за обедневшего барона, то за агента по закупкам, то за журналиста. Он собирал сплетни, компромат, втирался в доверие, а затем либо шантажировал жертв, либо продавал информацию заинтересованным сторонам. Это была школа практической психологии и беспринципности.

Вернувшись в Петербург, он был уже не Альбертом Рыжковым. Он был Альбертом фон Рихтером, потомком лифляндских дворян, частным детективом «особого, тонкого профиля», специализирующимся на делах высшего общества, где важны не грубые улики, а деликатность, понимание светских условностей и умение замять скандал. Он снял дорогой, но не вычурный кабинет на Итальянской, обставил его антиквариатом сомнительной подлинности, но безупречного вкуса, и завёл связи.

Его методы радикально отличались от бережновских:

Шантаж и компромат. Половину «расследований» он вёл, просто угрожая обнародовать некие пикантные детали из прошлого клиента или его родни.

Инсценировка. Если нужно было «найти» пропавшую вещь или «разоблачить» вора, он часто подставлял заранее выбранного человека – неугодного слугу, неудачливого родственника. Доказательства всегда были убедительными.

Игра на тщеславии. Он льстил, создавал у клиентов ощущение, что имеют дело не с простым сыщиком, а с человеком их круга, почти что доверенным лицом. За это прощалось многое, в том числе и баснословные счета.

Использование моды на мистику. В делах, где замешаны суеверия, он часто не искал истину, а давал клиенту то, что тот хотел: красивую, загадочную историю с минимальными последствиями. Иногда для пущего эффекта привлекал мелких мошенников вроде Вергина.

Его появление в доме Нестеровых не было случайностью. Он «случайно» познакомился с полковником в Английском клубе, впечатлил его эрудицией и тонко намекнул на свои сыскные таланты. Альберт рассчитывал убить двух зайцев: заработать на щедром полковнике и, что более важно, войти в круг старой дворянской семьи, возможно, подцепив богатую невесту. Елизавета Аркадьевна, умная, незаурядная и, как он считал, романтичная, идеально подходила на эту роль.

Появление Тимофея спутало все карты. Сухой, принципиальный, не поддающийся на лесть и не интересующийся светскими играми, он был живым укором всему, что строил фон Рихтер. Он видел не лоск, а суть. И что самое опасное – Елизавета, к изумлению Альберта, оценила именно эту суть.

Поражение в этой борьбе стало для Альберта фон Рихтера не просто личной неудачей, а угрозой всему тщательно выстроенному зданию его жизни. Если такие, как Бережной, побеждают, значит, мир не так уж и глуп. Значит, его собственная, искусная конструкция может однажды рухнуть, обнажив под ней жалкую фигуру Альберта Рыжкова из уездного городка. Это породило в нём не просто досаду, а глухую, холодную ненависть. Он не оставил своих попыток. Он просто перешёл в тень, выжидая момент, чтобы нанести удар по этому дуэту – детективу и его коту, – который одним своим существованием опровергал всю его изящную, ядовитую ложь.

Парадокс Альберта Карловича Рыжкова, известного как фон Рихтер, заключался в том, что его душа была не просто чёрной. Она была пёстрой, как лоскутное одеяло, сшитое из обид, тщеславия, цинизма и… неистребимых, острых воспоминаний о собственной унизительной бедности.

Бездомный пёс и золотые часы

Его путь домой часто пролегал через Сенную площадь – кишащее нищетой брюхо Петербурга. Однажды поздним вечером он увидел, как трактирный грубиян пинал старого, тощего пса. Пёс не рычал, а лишь жалобно скулил, пытаясь укрыться под забором. Что-то дрогнуло в Альберте – не жалость даже, а яростное, мгновенное отождествление. Он сам был этим псом в свои первые петербургские годы: грязным, голодным, отовсюду гонимым.

Не говоря ни слова, он подошёл и, небрежным, но точным ударом трости, отправил грубияна в грязь. Затем достал из кармана серебряный рубль (для него – мелочь) и бросил ему: «На водку. И чтоб я тебя здесь больше не видел». Пса он не погладил. Не стал сюсюкать. Он зашёл в ближайшую лавку, купил краюху хлеба и миску дешёвых мясных обрезков, вывалил это перед животным и ушёл, не оглядываясь. С тех пор этот пёс, получивший среди местных босяков кличку «Барон», узнавал его шаг и, виляя обрубком хвоста, провожал до конца переулка. Альберт никогда не останавливался, но иногда кидал ему кусок колбасы, купленной «для вида».

Обман богатых: дело о вдовьих слезах.

Был у него один излюбленный тип «клиента» – наглый, самодовольный выскочка, обогатившийся на казённых подрядах или спекуляциях. Такому господину фон Рихтер однажды «помог» вернуть украденные любовницей бриллиантовые запонки. Он нашёл запонки (предварительно выкупив их у воровки за малую часть их стоимости), но «случайно» в ходе расследования наткнулся на документы, свидетельствующие о крупной растрате казённых денег. Богачу он эти документы не предъявил. Вместо этого он отыскал вдову одного из мелких чиновников, разорённого махинациями этого самого богача, и анонимно, через цепочку лиц, передал ей крупную сумму – точно равную тому, что заплатил ему за запонки «благодарный» клиент. Вдове он оставил записку, подписанную «Неравнодушный». Он не испытывал к ней особой симпатии. Его радовала идея симметрии: взял у вора – отдал его жертве. Это был изящный, с его точки зрения, акт справедливости, почти математический.