Владимир Кожедеев – Истории питомца кота Граф и Детектива (страница 7)

У Тимофея Ильича, человека за сорок, чьё сердце давно отдано лишь логике и питомцу Графу, что-то ёкнуло. Неловко, нелепо, по-юношески. Он поправил очки, ощутив вдруг, что они сидят криво.

И тут же между ним и этим впечатлением вклинилась фигура Альберта фон Рихтера. Молодой, холёный, с безупречными манерами и лёгким акцентом, он был полной противоположностью Тимофею. Он уже «помогал» следствию, разливая тонкие теории о «романтическом воре-эстете» и ловко направляя разговор в сторону собственной эрудиции. Он осыпал Елизавету Аркадьевну вниманием, цитировал Гёте, предлагал ей сесть, ловил её взгляд. И что самое досадное – она слушала его вежливо, а иногда даже улыбалась в ответ на его остроты.

– Ах, наш петербургский Шерлок Холмс! – воскликнул фон Рихтер, заметив растерянность Тимофея Бережного. – Мы все в предвкушении вашего блистательного разоблачения. Хотя, признаться, атмосфера здесь более подходит для пера Гофмана, нежели для криминалистического отчёта.

Тимофей Ильич, обычно невозмутимый, почувствовал прилив раздражения. Его речь, всегда чёткая и лаконичная, внезапно стала спотыкаться. Он пытался задавать вопросы Елизавете Аркадьевне, но получались какие-то обрывистые, деловые фразы, которые звучали сухо и неинтересно на фоне цветистых рассуждений фон Рихтера. Граф, сидя у него на плече, чувствовал смятение хозяина и смотрел на конкурента с плохо скрываемым презрением, но что мог сделать кот в такой ситуации?

Весь первый день расследования прошёл под знаком этой тихой, бестолковой борьбы. Бережной скрупулёзно осматривал замки, искал отмычки, изучал распорядок дня. Фон Рихтер же вёл Елизавету Аркадьевну в гостиную, чтобы «обсудить возможные мотивы, почерпнутые из психологии», или предлагал ей чай, пока «труженик закона копается в пыли».

Вечером, вернувшись в кабинет, Тимофей Ильич был не в себе. Он бубнил что-то про «выскочку» и «салонного болтуна», бесцельно перекладывал бумаги. Анфиса Петровна с удивлением наблюдала, как её всегда собранный начальник второй раз за вечер наливает себе коньяк, не притронувшись к нему. Граф, сидя на столе, уставился на него и медленно, осуждающе моргнул.

– Не смотри на меня так, – проворчал Бережной. – Ты не понимаешь. Это… досадная помеха. Мешает сосредоточиться на деле.

Граф фыркнул. Он-то понимал. Он чувствовал в доме Нестеровых не только следы загадочного вора, но и странное, тёплое и тревожное излучение, исходившее от хозяина в присутствии той девушки. И он видел холодный, расчётливый блеск в глазах фон Рихтера – блеск, который не имел ничего общего с искренним увлечением.

На следующий день Бережной явился раньше, решив быть более напористым. Он застал Елизавету Аркадьевну одну в библиотеке, разбирающей старые книги. Его сердце застучало нелепо громко.

– Елизавета Аркадьевна, – начал он, закашлявшись. – Мне нужны… точные списки пропавших вещей. Хронология.

Она подняла на него свои спокойные глаза.

– Я уже составила, Тимофей Ильич. И даже отметила, в какие дни в доме чувствовался особо сильный запах лаванды.

Она протянула ему аккуратно исписанный лист. Его почерк был идеален, анализ – точен. Это был ум, работающий с той же чёткостью, что и его собственный, но более тонкий, интуитивный.

– Вы обладаете аналитическим складом ума, – с трудом выдавил он, чувствуя, что краснеет.

– Мой отец был археологом, – просто ответила она. – Он учил меня систематизировать находки и видеть связи там, где другие видят лишь хаос.

В этот блаженный момент в дверях вновь возник Альберт фон Рихтер.

– А, Лизавета! Я искал тебя. Помнишь, мы говорили о символике роз в средневековом искусстве? Я принёс тебе гравюру Дюрера, она как нельзя лучше иллюстрирует…

Его взгляд скользнул по листу в руках Бережного, и в глазах мелькнуло что-то острое, ревнивое.

Тимофей Ильич почувствовал, как его первая, робкая попытка установить связь рушится под напором этой салонной артиллерии. Он взял листок, сухо кивнул и удалился, чувствуя себя неуклюжим медведем на балу.

Но в его кармане лежал её листок. И на нём, помимо перечня вещей, в углу была нарисована крошечная, едва заметная роза – точь-в-точь такая, лепестки которых находили на месте пропажи. И подпись: «Е.Н.».

Он сидел в кабинете, вертя в руках этот листок, а Граф, свернувшись у его ног, мурлыкал что-то успокаивающее. Внезапно Тимофей понял: фон Рихтер не просто ухажёр. Он слишком настойчиво пытается контролировать повестку, отвлечь внимание, направить расследование по ложному пути. Почему?

Загадка краж внезапно отошла на второй план. Появилась другая, более важная и более личная цель. Он должен был раскрыть не только тайну пропавших миниатюр, но и понять, что скрывается за безупречными манерами Альберта фон Рихтера. И сделать это нужно было не только ради дела, но и ради того, чтобы снова увидеть спокойный, умный взгляд Елизаветы Аркадьевны, обращённый на него – не на его блестящего соперника. Впервые в жизни Тимофей Ильич Бережной столкнулся с загадкой, которую нельзя было решить одной лишь логикой. И это его пугало и волновало одновременно.

Раскрыть кражу миниатюр оказалось делом несложным для Тимофея. Вором оказалась старенькая няня семейства, страдавшая лунатизмом и тоской по ушедшей «барской» жизни. В полусне она открывала потайной механизм шкатулок (знакомый ей с детства её покойной барыни), брала безделушку, вдыхала запах лаванды из стоявшего рядом саше, а наутро, обнаружив пропажу в ужасе, прятала «улик» в своём сундуке, перекладывая лепестками из гербария. Дело было закрыто, полковник доволен.

Но истинное противостояние только начиналось. Альберт фон Рихтер не исчез из жизни Нестеровых. Напротив, его визиты участились. Он теперь был не просто «частым гостем», а почти членом семьи, покровителем искусств и неизменным спутником Елизаветы Аркадьевны на выставках, в театре, на прогулках по Летнему саду.

Тимофей Ильич, к своему собственному изумлению и ужасу, не мог выбросить её из головы. Он ловил себя на том, что в самые неподходящие моменты – изучая улики, допрашивая свидетеля – перед его внутренним взором вставало её спокойное лицо. Он начал изобретать предлоги для визитов в дом Нестеровых: «уточнить детали по старому делу», «вернуть забытый карандаш». Предлоги были смехотворны, и полковник смотрел на него с недоумением, но Елизавета Аркадьевна принимала его всегда с той же тихой внимательностью.

И каждый раз там был он. Альберт.

Их столкновения стали тоньше, ядовитее. Раньше это была конкуренция сыщика и салонного льва. Теперь это была дуэль двух мужчин за внимание женщины, но дуэль, замаскированная под светское фехтование.

Тактика Альберта фон Рихтера:

Демонстративное превосходство в «культуре». Он приносил Елизавете редкие издания, говорил о последних течениях в европейской живописи, играл на рояле в гостиной. На фоне его эрудиции Бережной со своей криминалистикой и разговорами о «психологии преступника» выглядел сухим ремесленником.

Игра на контрастах. Он ловко противопоставлял себя Бережному: «О, Тимофей Ильич – человек дела, тяжёлой, мужской работы. Нам, праздным мечтателям, не понять его мира грубых фактов». Это звучало как комплимент, но на деле отдаляло Елизавету от «грубого мира» Бережного.

Подчеркивание «неуместности». Он мог сказать при Бережном: «Как странно видеть вас здесь, в гостиной, а не на месте какого-нибудь мрачного преступления. Вы словно рыцарь без доспехов, вне своей стихии». Это заставляло Тимофея Ильича чувствовать себя неуклюжим и лишним.

Физическое присутствие. Он всегда был рядом. Будто тень. Не давал им остаться наедине ни на минуту.

Контр тактика Бережного (неуклюжая, но искренняя):

Опора на дело. Он понял, что его сила – в его работе. Он начал делиться с Елизаветой Аркадьевной не скучными отчётами, а логическими головоломками из своей практики. И обнаружил, что она не просто слушает – она решает. Её ум схватывал суть, предлагал неочевидные связи. Их тихие беседы за чаем о мотивах и уликах стали для него отдушиной.

Молчаливая солидарность с Графом. Кот, ненавидевший фон Рихтера (тот как-то попытался погладить его, назвав «зловещим мурлыкой», и едва не лишился пальца), стал его союзником. Граф демонстративно укладывался на стул рядом с Елизаветой, игнорируя Альберта, или, проходя мимо, терся о ногу Бережного, как бы утверждая: «Это наш человек».

Честность. В отличие от цветистых комплиментов фон Рихтера, речь Бережного была простой. Однажды, когда Альберт сравнил глаза Елизаветы с «серебром туманного озера», Тимофей Ильич, покраснев, сказал: «У вас очень внимательный взгляд, Елизавета Аркадьевна. Вы видите то, что другие пропускают». И это прозвучало для неё ценнее всех поэтических сравнений.

Переломным моментом стал вечер в доме Нестеровых. Альберт, разгорячённый вином и успехом, затеял спиритический сеанс «для развлечения». Он насмехался над «деревенскими суевериями», но предлагал вызвать «дух прабабушкиного портрета». Елизавета смутилась, полковник хмурился.

И тут неожиданно для всех заговорил Бережной. Спокойно, без пафоса, но с такой железной логикой, от которой мурашки побежали по коже.

– Вы хотите играть с тем, чего не понимаете, господин фон Рихтер? – сказал он. – Вы называете это суеверием, но используете его как игрушку. Я видел дома, где такие «игрушки» оставляли после себя не смех, а сломанные жизни. Духи – чепуха. Но бывают вещи похуже. И они приходят, когда их зовут легкомысленно.