Владимир Кожедеев – Истории питомца кота Граф и Детектива (страница 4)

Граф, конечно, не отвечал. Он просто сворачивался калачиком на стуле хозяина, благосклонно принимая новое, более уважительное расстояние, которое между ними установилось. Месть свершилась. Порядок (его личный комфорт) был восстановлен.

Отношения Графа и Анфисы Петровны после эпизода с «одержимостью» претерпели тонкие, но значимые изменения. Тиранические ласки прекратились, сменившись почтительным трепетом. И постепенно Анфиса Петровна, женщина наблюдательная (иначе Бережной не держал бы её на службе), стала замечать странности.

Она вела журнал посетителей. И однажды, когда к Тимофею Ильичу записался господин с делом о «пропавшем в полночь портрете прадеда, который, по слухам, был масоном», она, заполняя карточку, уловила на себе пристальный взгляд. Граф сидел на углу стола, неподвижный, как изваяние. Его взгляд скользнул с визитки клиента на её лицо, а потом он медленно, очень выразительно, отвернулся и принялся вылизывать лапу с видом глубочайшего презрения.

– Что, Графушка? Не нравится тебе господин? – робко спросила Анфиса Петровна.

Кот лишь фыркнул, спрыгнул со стола и улёгся на полку за её спиной, откуда его было не видно, но откуда он мог всё слышать. Когда клиент пришёл, он оказался франтом с пустыми глазами и запутанной, пафосной историей, в которой не было ни логики, ни конкретики. Бережной, выслушав, вежливо отказался – дело пахло либо вымыслом, либо желанием привлечь внимание. Анфиса Петровна мысленно отметила: Граф был прав.

Следующий случай укрепил её догадку. Пришла дама в трауре, с историей о том, что её покойный муж являлся ей каждую ночь и указывал на спрятанные в доме «кровавые рубли». Она плакала, театрально заламывала руки. Анфиса Петровна, тронутая, уже готова была записать её на приём, как вдруг заметила, что Граф, обычно избегающий её близости, подошёл и уселся у её ног. Не на её юбку, а рядом. И начал мурлыкать. Но мурлыканье было каким-то… насмешливым. А его взгляд, устремлённый на даму, был холодным и оценивающим. Когда дама, вытирая слёзы, выронила из муфты не траурный, а ярко-алый платочек, Граф издал короткий, тихий звук, похожий на «брррр», и отошёл прочь. Анфиса Петровна, осмелев, стала задавать уточняющие вопросы. История дамы начала рассыпаться, и в итоге она, смущённая, ретировалась. Оказалось, она была актрисой из бедной труппы, наслышанной о щедрости детектива и желавшей разыграть драму для денег.

Так между секретаршей и котом возникло странное, безмолвное сотрудничество. Анфиса Петровна научилась читать его знаки.

«Бери дело»:

Граф появлялся на столе или на подоконнике рядом с клиентом и садился, сложив лапы, в позу внимательного слушателя. Его хвост мог чуть подрагивать кончиком – признак интереса.

Если история была запутанной, но стоящей, он мог подойти и легонько тронуть лапой папку с предварительными записями Анфисы Петровны.

Однажды, когда пришёл старый моряк с безумной историей о «голосах в корабельном склеенном ящике», Граф, проходя мимо, намеренно задел его сапог. Моряк вздрогнул, и из-за обшлага выпал крошечный, почерневший от времени кусочек дерева с вырезанным руническим знаком. Это стало материальной зацепкой. Граф посмотрел на Анфису Петровну и медленно мигнул. Она тут же записала моряка на срочный приём.

«Гони в шею» (любителей небылиц):

Граф демонстративно игнорировал клиента. Он мог уйти в дальний угол и начать очень громко и нарочито умываться, пока тот рассказывал.

Или ложился спиной к посетителю, выражая высшую степень неуважения.

Самый излюбленный метод: он запрыгивал на полку прямо над головой болтуна и смотрел в пространство, будто наблюдая за чем-то невероятно интересным за спиной у рассказчика. Это действовало на нервы: люди начинали оглядываться, путаться, их вымысел трещал по швам.

Однажды молодой поэт, явившийся с идеей «разыграть мистификацию с призраком для вдохновения», получил от Графа полный комплект. Кот сел перед ним, уставился в глаза и начал медленно, с гипнотической медлительностью, моргать. Поэт замолчал, заворожённый, потом вдруг побледнел, пробормотал: «Он… он видит меня насквозь!» – и сбежал, не окончив речи.

Анфиса Петровна даже завела себе маленькую, зашифрованную пометку в журнале. Рядом с именами сомнительных клиентов она ставила невинный значок – букву «Г» с завитушкой. Для себя она расшифровывала это как «Графу не по нраву».

Бережной, возвращаясь, иногда просматривал журнал и удивлённо поднимал бровь:

– Анфиса Петровна, я вижу, вы отсеяли целую плеяду поэтов, мистификаторов и просто праздных мечтателей. Интуиция?

– О, да, Тимофей Ильич, – скромно опускала глаза секретарша, – что-то вроде того. Иногда мне кажется, Графушка нашептывает.

– Нашептывает? – детектив скептически смотрел на кота, который в этот момент с невозмутимым видом вылизывал лапу, делая вид, что ни при чём.

– Ну, не буквально. Но взглядом. Он очень выразительно смотрит.

Бережной лишь качал головой, но в эффективности предварительного отбора клиентов не сомневался. Он и не подозревал, что его гениальный перс, помимо помощи в расследованиях, взял на себя ещё и роль безжалостного фильтра петербургской городской мифомании. А Граф, довольный тем, что его покой больше никто не нарушает глупыми выдумками, иногда даже позволял Анфисе Петровне почтительно почесать себе за ухом. Но только совсем немного. И только если он был в настроении.

Глава 4.

Мысли Графа (насколько их можно передать человеческими словами):

О Тимофее Ильиче:

Он не двуногий. Он – Мой Человек. У него в голове ветер, быстрый и колкий, как зимний ветер с Невы. Он раскладывает мир по коробочкам: «факты», «улики», «мотивы». Интересно, но… узко. Он не видит, как тени цепляются за ложь, оставляя липкие следы. Не чувствует, как страх меняет вкус воздуха, делая его горьким, как полынь. Я ему показываю. Он учится. Медленно, но учится. Он тёплый. Его руки знают, где шерсть нуждается в почёсывании, а где – нет. Его сон спокойный, ровный, без острых снов-крыс, которых нужно ловить. Он мой дом. И мое дело. Я охраняю его не только от людей с пахнущими железом руками (револьверы… скучные штуки), но и от других… вещей. От тихих, холодных вещей, которые приходят из зеркал и старых книг. Он думает, что расследует дела. А на самом деле мы с ним стоим на грани. И я слежу, чтобы он не переступил через неё, не потянув меня за собой.

Об Анфисе Петровне:

Она… Громкая. Её чувства – как варенье: сладкое, липкое, слишком много. Её руки не знают правил. Но она научилась. После Неудачного Сеанса (этот стон был гениален, даже я сам впечатлился) она стала… удобной. Она приносит еду. Правильную еду: кусок курицы, а не эту розовую блевотину в желе. Она боится моей Тишины. И правильно делает. Она теперь смотрит на клиентов моими глазами. Ну, почти. Это полезно. Она отсеивает пустошумов, тех, чьи истории пахнут не страхом или жадностью, а просто пылью и скукой. Я позволяю ей иногда касаться меня. Крайне редко. И только сверху, между ушей, где шерсть густая и её не испортишь неловким движением. Это плата за службу. У нас договор.

Об окружающих людях:

Большинство – фон. Шумящие, пахнущие табаком, духами, потом, ложью. Они издают звуки, но редко говорят что-то настоящее. Их эмоции просты, как миска с молоком: вот голод, вот злость, вот страх. Страх – самый интересный. Он многогранен. Он может быть острым и жгучим (у преступников), или тягучим и сладковатым (у жертв), или затхлым, плесневелым (у тех, кто долго скрывает тайну). Я их читаю, как Мой Человек читает свои книги. Только мои книги – это запахи, микродвижения ресниц, пульсация вен на висках, дрожь в кончиках пальцев. Скучные люди (поэты, фантазёры) пахнут пустотою и чернилами. Опасные люди пахнут сталью, кровью и… другим. Иногда они пахнут холодным камнем и пылью гробниц, даже если с виду они в щегольских сюртуках. Это самое интересное. И самое опасное.

О его «работе» и восприятии мира:

Люди думают, что мир – это стены, улицы, слова. Они слепы. Мир – это слои. Есть слой обычный: с мебелью, мышами в подвале и вкусной рыбой на рынке. Но есть и другие. Есть слой теней – не тех, что от лампы, а живых, самостоятельных, которые иногда отрываются и плывут сами по себе. Есть слой шёпота – старых воспоминаний, застрявших в углах. Особенно там, где много страдало или лгало людей. Этот дом (кабинет) уже пропитан ими, но я их приручил. Они здесь свои. А бывают… прорехи. Дыры в обычном слое. Через них сочится Холодное и Чужое. Оно приходит с предметами – зеркалами, статуэтками, книгами с неправильными знаками. Оно хочет внимания. Боится равнодушия. Мой взгляд – самое равнодушное, что есть. Я смотрю на эти вещи, и я не наделяю их силой своим страхом, как это делают люди. Я просто вижу их насквозь, вижу их убогую, голодную суть. И им это не нравится. Они уползают. Иногда Мой Человек помогает – он находит земную причину, «разматывает» дело, и прореха затягивается сама. Мы хорошая команда. Он заделывает дыры снаружи. Я – изнутри.

Его тайна (то, о чём не догадывается даже Тимофей Ильич):

Он подобрал меня в огне. Но я пришёл к нему не случайно. Тот старый переплётчик, что умер, он копался в запретных текстах. Он вызвал что-то маленькое, голодное, привязал его к той инкунабуле, к которой я прижимался. Оно питалось страхом старика и хотело большего. Пожар был его прорывом в этот слой. Оно хотело вырваться, найти новую жертву. А я был там. Не просто котёнок. Я страж. Таких, как я, мало. Мы рождаемся в местах силы, часто рядом с порталами или артефактами. Наша задача – наблюдать. Не вступать в бой (это глупо), а просто… быть. Нашим присутствием, нашим спокойным, древним взглядом мы укрепляем ткань мира в этом месте. Мы – живые печати. Когда Мой Человек взял меня, он взял и это маленькое, голодное что-то, прицепившееся ко мне. Но в его доме, рядом с его сильным, упорядоченным умом, оно не выжило. Растворилось. Я выбрал его. Потому что он был твёрд, как камень, и честен. В нём нет той липкой, питательной для неё темноты, какая была в старике. Он – якорь. А я – его глаза в мире, который ему не дано видеть целиком. Он думает, что спасает людей от их же суеверий и преступлений. А на самом деле… он помогает мне патрулировать границу. И он даже не знает, какую важную работу делает, принося мне тот самый лучший кусок курицы с собственного ужина. Это справедливая плата.