Владимир Кожедеев – Истории питомца кота Граф и Детектива (страница 3)

В ночь смерти Вальда Павел услышал из мастерской громкий, дребезжащий звук, как будто рвётся серебряная струна. Ворвавшись внутрь (дверь оказалась незапертой), он нашёл мастера лежащим перед зеркалом. Лицо его было застыло в немом крике, глаза широко открыты, но зрачки были… будто затянуты серебристой дымкой, точно в них отражалось что-то иное. А на холодной поверхности зеркала, еще несколько секунд, пока Павел смотрел, держались и медленно сползали вниз, словно слёзы, две капли густой, чёрной, как чернила, жидкости. Потом зеркало стало просто зеркалом.

С тех пор Павел чувствовал на себе взгляд. Отражение в любой полированной поверхности – в самоваре, в оконном стекле – запаздывало на долю секунды или делало едва уловимые движения само по себе. Он боялся заснуть, боялся оставаться один. Ученики мастерской были распущены, зеркало опечатано полицией как часть имущества, но Павел знал: оно осталось.

Тимофей слушал молча, куря трубку. Когда Павел, закончив, бессильно обмяк в кресле, детектив спросил:

– Что вы хотите от меня?

– Узнать правду! – вырвалось у юноши. – И… может быть, уничтожить его. Зеркало. Пока оно не забрало кого-то ещё. Но полиция… они меня высмеяли.

После ухода Павла, оставившего адрес дешёвой меблирашки, где он скрывался, в кабинете повисла тяжёлая тишина. Бережной подошёл к своему книжному шкафу и снял с полки потрёпанный том по средневековой символике. Он уже сталкивался с делами, где преступник использовал суеверия как дымовую завесу.

– Ну что, Граф, – тихо сказал он, – похоже на бред испуганного мальчишки? Или в этом что-то есть?

Кот, неведомым образом оказавшийся на столе, сидел прямо перед детективом. Он не смотрел на хозяина. Его взгляд был прикован к темному, полированному до блеска набалдашнику трости, стоявшей в углу. В нём, как в слабом зеркале, отражался потухающий камин и часть комнаты. Граф медленно, с невозмутимым видом, протянул лапу и накрыл эту отражённую часть набалдашника своей мягкой подушечкой. Затем он поднял глаза на Бережного. В них читался не страх, а холодное, аналитическое любопытство и… предупреждение.

Этого было достаточно. На следующее утро Бережной, с Графом на плече, отправился в квартиру-мастерскую покойного Вальда. Официально – как представитель «заинтересованной стороны», желающей оценить оставшиеся инструменты. Полицейская печать на двери мастерской была сорвана, дверь приоткрыта. Внутри царил беспорядок, но не грабительский, а хаотичный, словно кто-то в панике искал что-то. И в центре комнаты, на мольберте, покрытое простынёй, стояло то самое зеркало.

Бережной осторожно сдернул ткань. Зеркало было прекрасно и отталкивающе. Черная рама, холодная глубина стекла. Его собственное отражение казалось чужим, отстоящим где-то далеко. Воздух вокруг был тихим, густым, как в склепе. Граф, сидевший на плече, внезапно напрягся, впился когтями в шинель и издал глухое, предупредительное урчание, никогда прежде не звучавшее. Он смотрел не на зеркало, а в зеркало, и шерсть на его загривке медленно поднималась дыбом.

И тогда Тимофей Ильич, человек науки, скептик, прошедший войну и видевший самые тёмные стороны человеческой натуры, почувствовал это. Холодок не на коже, а где-то внутри, в самой глубине сознания. Ощущение чуждого внимания, тяжёлого, оценивающего взгляда, направленного на него из той самой серебристой глубины. Это не было суеверием. Это был факт, такой же осязаемый, как холод рукояти револьвера в его кармане.

Он накрыл зеркало обратно. Его руки были устойчивыми, но сердце билось чаще. Он понял, что Павел не лгал. И понял, почему дело было запретным. Оно вело в область, где кончалась логика улик и начиналось нечто иное, непознанное, возможно, опасное. Но отступить было нельзя. Он посмотрел на Графа. Кот, не отрывая взгляда от завешенного зеркала, медленно мигнул, словно говоря: «Я здесь. Смотрим вместе».

Так началось их первое общее дело – не о преступнике из плоти и крови, а о безмолвной, холодной аномалии, заключённой в черной раме. Дело, в котором главными уликами стали бы не отпечатки пальцев, а сдвинутая на полмиллиметра пыль, температура воздуха в углу комнаты, поведение пламени свечи и пристальное, неотрывное внимание персидского кота, видевшего то, что было скрыто от человеческих глаз.

В отсутствие Тимофея Ильича, погружённого в расследование, приём клиентов и прочие светские обязанности вершила Анфиса Петровна, его секретарша.

Анфиса Петровна была идеальна во всём, кроме одного: её отношение к Графу. Она обожала его с той безудержной, удушающей нежностью, на которую способны лишь одинокие сердца, отданные на откуп пушистым тиранам. Для неё Граф был не мудрым партнёром детектива, а «кисюней», «лапулей» и «чёрным солнышком».

Как только Бережной скрывался за дверью, в кабинете воцарялся сладкий, приторный голос:

– Ну, кто тут у нас самый пушистый и хорошенький? Иди к тёте, иди!

Граф, восседавший обычно на книжной полке, как сфинкс на пирамиде, при этом медленно закрывал глаза, выражая бездонное, вселенское презрение. Но Анфиса Петровна была неутомима. Она хватала его, усаживала на колени и начинала гладить. Не так, как Тимофей Ильич – почёсывая за ухом или проводя ладонью по спине, уважая личное пространство. Нет. Это были хаотичные, навязчивые тычки пальцами в бока, бесконечные поглаживания против шерсти, от которых его идеальная чёрная шубка вставала дыбом, и тисканья, от которых в янтарных глазах загорался холодный огонь мщения.

Граф терпел. Он был аристократ. Но месть – блюдо, которое подают холодным, а кот – само воплощение этой кулинарной метафоры.

Он разработал целую стратегию мелких, изощрённых пакостей, сводивших Анфису Петровну с ума, но не дававших прямых улик.

Война с документами.

Зная её маниакальную любовь к порядку в бумагах, Граф дожидался, когда она, наконец, отпустит его и засядет за переписку. Тогда он бесшумно запрыгивал на стол и, делая вид, что потягивается, аккуратно смахивал лапой одну-единственную, но ключевую страницу из стопки – например, с адресом клиента или суммой гонорара. Страница падала за шкаф или, что было хуже, в камин (погасший, но пыльный). Поиски выпавшего листа отнимали у бедной женщины часы.

Призрачный хаос.

Анфиса Петровна обожала расставлять всё по линеечке: ручки параллельно, пресс-папье строго по центру, печать слева. Граф, дождавшись её ухода на кухню поставить самовар, проделывал ювелирную работу. Он не скидывал всё на пол. Нет. Он сдвигал печать на сантиметр вправо. Поворачивал ручку перпендикулярно столу. Выдвигал ящик картотеки ровно на ширину лапы. Возвращавшаяся Анфиса Петровна замирала, чувствуя, что «что-то не так», но не могла понять что именно. Её одолевало ощущение сюрреалистичного беспорядка, который сводил с ума своей точечной точностью.

Диверсия с гардеробом.

Анфисе Петровне было за сорок, и она тщательно следила за своим внешним видом, особенно за сложной причёской с сеточкой. Граф изучил её привычку вешать на спинку стула темный, пушистый бюстгальтер «для полноты фигуры». В момент, когда она, склонившись над бумагами, была беззащитна, он бесшумно снимал его со стула и утаскивал под диван. Позже, собираясь домой, Анфиса Петровна с ужасом обнаруживала пропажу и, краснея до корней волос, на четвереньках облазила весь кабинет, в то время как Граф наблюдал за этим с полки, демонстративно вылизывая лапу с видом невинной овечки.

Саботаж еды.

Он никогда не трогал её бутерброды или пирожки напрямую. Это было бы вульгарно. Вместо этого, когда она отворачивалась, он мог легким движением лапы опрокинуть солонку прямо в её чашку с чаем. Или стереть крошки со стола прямо на её колени, стоило ей встать. Однажды он умудрился незаметно стащить и спрятать её любимую серебряную ложечку для варенья. Она искала её неделю, пока Граф «случайно» не скинул её со шкафа грохотом в её присутствии.

Вершиной его искусства стал эпизод с важным клиентом – статским советником, человеком нервным и суеверным. Анфиса Петровна, желая показать уют кабинета, воскликнула: «А вот и наш мистический помощник, котик Граф! Он у нас просто душка!»

И протянула руки, чтобы схватить его.

Граф, сидевший на спинке кресла, позволил ей взять себя. Но в тот момент, когда она прижала его к своей пышной груди, начав своё мерзкое, противное шерсти поглаживание, он сделал то, чего никогда не делал. Он не зашипел, не вырвался. Он просто… обмяк. Повис в её руках как тряпичная игрушка, закатил глаза так, что стали видны только белки, и издал протяжный, душераздирающий стон, как умирающая лира из кошачьего ада.

Статский советник побледнел.

– Батюшки! – воскликнул он. – Да он… одержим? Или это дурная примета?

Анфиса Петровна в ужасе отпустила кота. Граф «бессильно» шлёпнулся на ковёр, сделал несколько конвульсивных вздохов, а затем встал, отряхнулся, смерил её ледяным взглядом и гордо удалился под диван, откуда ещё минут десять доносились тихие, похожие на хохот, звуки.

С тех пор она стала побаиваться. Её «тисканья» стали менее навязчивыми, а взгляд, которым она смотрела на Графа, приобрёл оттенок почтительного страха. Она даже начала советоваться с ним шепотом: «Графушка, голубчик, как ты думаешь, хватит ли нам чернил до вечера?».