Владимир Кожедеев – Эмульсия времени. Роман о памяти, любви и тенях прошлого (страница 10)

Там, среди шкур и старинного оружия, на стене висело огромное венецианское зеркало в тяжелой раме, привезённое, как говорила гид, «ещё первым владельцем усадьбы, графом Орловым, из Европы». Глеб, отстав от группы, подошёл к нему. Вместо своего отражения в пыльной, чуть потускневшей поверхности он увидел другого мальчика. Неясного, в старинной одежде, с бледным, испуганным лицом. Мальчик что-то беззвучно кричал, стуча кулаками по стеклу изнутри. Глеб не испугался. Он замер, заворожённый. Он поднял руку, и его пальцы встретились с пальцами мальчика из зеркала. Было ощущение не холода стекла, а лёгкого сопротивления, как у поверхности воды.

– Глеб! Отойди от экспоната! – крикнула гид.

Он вздрогнул, отдернул руку. В зеркале был только он сам, покрасневший и смущённый. Когда группа ушла, он оглянулся. Мальчик снова был там. Он медленно поднял руку и показал пальцем куда-то за спину Глеба, в угол зала. Потом его изображение растаяло, как дым.

Глеб никому не сказал. Дома он попытался нарисовать того мальчика. Но самое главное – он вернулся в тот зал через неделю, украв у матери несколько рублей на автобус. Зеркало исчезло. На его месте висела картина с видом усадьбы. На робкий вопрос смотрительнице та ответила, брезгливо поморщившись: «Стекла старые, мутные. На реставрацию отправили, а может, и в запасники. Нечего тут народ пугать».

Это «нечего пугать» стало для Глеба ключевым. Существуют вещи, которые пугают взрослых. Значит, в них есть сила. А силу нужно не бояться, а контролировать. Или хотя бы владеть ею, чтобы другие боялись тебя.

Наследство. Отец Глеба не оставил денег. Он оставил сеть. Сеть полунамёков, обязательств, компромата и полезных контактов в кризисные 80-е и 90-е. Глеб, к тому времени выпускник экономического факультета, оказался гениальным расшифровщиком и эксплуататором этой сети. Он начал с мелких поручений – «помочь» тому или иному предприятию через связи отца. Потом – с «приватизации» небольших заводов через подставные лица. Он был не грубым рейдером, а виртуозом юридических и человеческих слабостей. Его инструментами были не кулаки, а архивные справки, вовремя подсунутые документы, знание о любовнице заместителя министра или детской болезни дочери конкурента. Он приумножал капитал, скупая не просто активы, а долги и страхи людей. Его состояние росло не за счёт производства, а за счёт мастерского управления информацией и человеческой алчностью.

Поворотный момент к «сверхъестественному». Уже будучи миллионером, в конце 90-х, он столкнулся с конкурентом – таким же беспринципным, но верующим в приметы и «энергии». Тот нанял какого-то «экстрасенса», чтобы «навести порчу» на проекты Свиридова. Глеб, циник, посмеялся. Но затем последовала странная полоса неудач: срывы подписаний, внезапные проверки, смерть (от естественных причин) ключевого лоббиста. Это было можно списать на совпадение. Но конкурент, празднуя победу, похвастался в узком кругу, что его «специалист» работал с личной вещью Свиридова – зажигалкой, потерянной на переговорах.

Для Глеба это стало откровением. Даже если это бред, сам факт веры в это даёт силу. Он не стал искать своего экстрасенса. Он поступил иначе: выяснил, кто этот «специалист», и купил его. Не переманил, а купил со всеми его «ритуалами» и «верованиями». Потом пригласил того самого конкурента на якобы примирительный ужин. Во время десерта Глеб небрежно положил на стол перед ним ту самую зажигалку. И так же небрежно заметил: «Знаешь, твой бывший маг рассказал мне столько интересного о твоих слабостях. И о том, как с ними работать. Хочешь, покажу?» Конкурент побледнел, запил коньяк, и на следующий день согласился на кабальную сделку. Магия? Нет. Театр, построенный на вере другого в магию. И этот театр оказался мощнее любого юридического договора.

С этого момента Глеб включил «сверхъестественное» в свой арсенал как особый класс активов. Сначала как инструмент влияния на суеверных партнёров. Потом, по мере роста скуки, как объект личного интереса. Он начал коллекционировать артефакты – сначала как диковинки, потом всё более серьёзно. Он понял: в мире есть неосязаемые рынки – рынки страха, веры, трансцендентного опыта. И на этих рынках он, с его умением манипулировать и владеть, может стать королём.

Образ. Теперь Глеб Свиридов – человек с лицом усталым, но с глазами хищной птицы. Он одевается с подчёркнутой, неброской дороговизной. Его речь – тихая, весомая. Он обожает метафоры из мира физики и оккультизма одновременно: «нужно найти правильный резонанс», «это инвестиция в иное измерение». В его пентхаусе, среди картин современных художников, стоит та самая аптекарская склянка – как тотем, напоминающий о начале нового увлечения. А в сейфе, в отдельной комнате без окон, хранится старая фотография той самой усадьбы «Белое». Он так и не нашёл то зеркало. Но поиск привёл его к чему-то большему – к охоте за самим принципом, который заставил мальчика из прошлого постучаться в его настоящее. Теперь он хочет не просто увидеть – он хочет владеть дверью. И фотографии Гордеева кажутся ему именно такими дверьми. Элегантными, старинными и, что самое важное, потенциально – контролируемыми. Ведь что такое фотография, как не замороженный свет? А светом можно управлять.

Глава 8.

Решение было принято. Тишина между ними была теперь не растерянной, а сосредоточенной, как натянутая тетива. Они не позвонили Волкову. Вместо этого, Алиса аккуратно, как святыню, упаковала в бархатный чехол свою фотографию – тринадцатую. Лев взял старый, но прочный рюкзак, куда, кроме фонариков и перочинных ножиков (смешная защита против того, с чем они могли столкнуться), положил альбом с несколькими другими снимками из коллекции деда. Не теми, мистическими, а простыми, «якорными». Снимками своей матери, деда за работой. На всякий случай. Чтобы было что-то от этого мира, его реальная, простая память, если мир в часовне окажется иным.

До полуночи оставалось три часа. Они выбрали окольный путь – на электричке до ближайшей к «Ясному» платформы, а потом пешком, через спящие дачные поселки и поля. Их не преследовали. Или преследовали так искусно, что они этого не заметили. Ночь была тихой, безлунной, звёздной. Холодный октябрьский воздух обжигал лёгкие. Каждый шаг по хрустящей подмороженной траве отдавался в тишине гулким эхом, как будто они ступали по коже огромного, спящего существа.

Кладбище у Ясного открылось перед ними внезапно – как провал в темноте. Старая чугунная ограда местами была повалена, сквозь неё проросли ёлки-самосейки, похожие на стражей. Часовня – небольшое, из тёмного кирпича здание с покосившимся куполом – стояла в самом центре, на пригорке. В одном из её узких стрельчатых окон теплился слабый, колеблющийся свет. Не электрический, свечной или от керосиновой лампы.

Они переглянулись. Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок, знакомый с детства – не страх, а то самое предчувствие узнавания, которое всегда приходило перед старыми фотографиями. Алиса сжала его руку. Её пальцы были ледяными.

Внутри пахло сыростью, воском, пылью и чем-то ещё – сладковатым, химическим запахом, напомнившим Льву лабораторию. Часовня была пуста, если не считать груды обломков у одной стены и массивного каменного престола посередине. На престоле горели три толстые восковые свечи. И перед ними, разложенные в идеальный круг, лежали двенадцать фотографических пластинок в паспарту. Они казались чёрными квадратами в полумраке, но при свете свечей на их поверхности плясали серебристые отблески.

За кругом, спиной к ним, в кресле с высокой спинкой (казавшемся здесь инородным, принесённым) сидел человек. Он был так неподвижен, что поначалу казался частью интерьера.

– Вы пришли, – раздался голос. Сухой, тихий, без эмоций. Он не обернулся. – И принесли её. Тринадцатую.

Игнатий Львович медленно развернул кресло. Лев увидел лицо, которое помнил лишь смутно: острые черты, седые, длинные волосы, ниспадающие на воротник поношенного твидового пиджака. Но главное – глаза. Не фанатичные, не горящие. Пустые. Как два потухших озера, в которые смотрели слишком долго и слишком пристально в одну точку.

– Мы пришли, – сказал Лев, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Но не для вашего ритуала.

– Ритуал, – повторил Игнатий, словно пробуя слово на вкус. – Это не ритуал. Это завершение. Проявка. Вы же понимаете? Вы, – он указал пальцем на Льва, – вас собрали из осколков света. А вас, – палец переместился на Алису, – ваша кровь помнит тот дым. Вы уже часть картины. Просто картина не проявлена до конца.

Он встал и сделал шаг к кругу. Свет свечей отбросил его огромную, колеблющуюся тень на сводчатый потолок.

– Аркадий хотел власти над ними. «Лотос» хочет запереть их в сейф. Свиридов и его клоуны хотят повесить на стену как диковинку. Никто не хочет их услышать.

Алиса выступила вперёд, всё ещё сжимая бархатный чехол.

– Моя прабабушка выжила. Она не хотела об этом говорить. Она несла это молчание, как крест. Кто вы такой, чтобы нарушать его?

Игнатий Львович посмотрел на неё, и в его пустых глазах на миг мелькнуло что-то похожее на боль.

– Молчание – это незавершённое предложение. Оно требует точки. Или многоточия. Я ставлю точку. Не для того, чтобы нарушить, а чтобы… отпустить.