Владимир Кожедеев – Дело императорского двойника. Книга 2. (страница 4)

Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Перед внутренним взором стояло лицо убитого генерала – синее, распухшее, с выкатившимися глазами. И узел. Морской узел. Такой же, как в декабре. И запах – сладковатый, приторный, французский одеколон.

– Иван, – Лиза вошла с чашкой чая, поставила на стол, села рядом на маленький пуфик, который сама обтянула бархатом. – Ты нашел что-то?

– Нашел, – он взял её за руку, сжал. – Та же бумага. Тот же почерк. Тот же узел.

– Но Горев в тюрьме, – сказала она, и в голосе её было недоумение. – Ты сам его туда отправил.

– В тюрьме, – кивнул он. – Я проверю завтра. Поеду в Петропавловскую крепость, поговорю с ним. Может быть, он знает, кто его подражает. Или кто его учил.

– Ты говорил, что он был не один, – Лиза налила чай в стакан, пододвинула к нему. – Что у него были люди.

– Были, – Воронов открыл глаза, взял стакан, отхлебнул. Чай был горячий, крепкий, с мятой – она запомнила, как он любит. – Степан – плотный, с бородой. Он арестован. Сидит в той же крепости, этажом ниже. И третий – в черном. Тот, который связал меня. Он сбежал. Его не нашли. Возможно, это он.

– Ты помнишь, как он выглядел? – спросила Лиза, подаваясь вперед.

– Плохо, – Воронов покачал головой. – Темно было. Он стоял в дверях, потом вышел. Я не разглядел лица. Только силуэт – высокий, худой, с длинными руками.

– А я могла бы нарисовать, – сказала Лиза. – Если бы ты описал.

– Я не запомнил, – он вздохнул, поставил стакан. – Я был связан. И смотрел на Горева. На его глаза – пустые, мертвые. А тот, третий, был в тени.

– Значит, надо искать другие следы, – Лиза сжала его руку. – Иван, ты веришь, что это тот же убийца?

– Верю, – сказал он. – Но не тот же человек. Почерк можно подделать. Узел – завязать. Бумагу – купить. Но есть что-то, что нельзя подделать. Что-то, что я чувствую, но не могу объяснить.

– Что? – она посмотрела ему в глаза.

– Запах, – сказал он. – На месте преступления всегда есть запах. Страха, смерти, пороха. Сегодня был запах… одеколона. Дорогого. Французского. Таким пользуются те, кто хочет скрыть другой запах.

– Запах чего? – спросила она.

– Не знаю, – он покачал головой. – Но узнаю. Я чувствовал такой же запах в декабре. Когда Горев стоял рядом. Но тогда он был слабее. А сегодня – сильный, навязчивый. Как будто убийца хотел, чтобы его запомнили.

– Или хотел, чтобы ты отвлекся на запах и не заметил чего-то другого, – сказала Лиза.

Воронов посмотрел на неё с уважением. Она мыслила, как сыщик – не хуже, чем он сам.

– Возможно, – сказал он. – Возможно.

Они замолчали. В мастерской тикали часы – старые, с кукушкой, которые Лиза привезла из Москвы. За окном шумел ветер, гнал поземку, бился в стекла. Лиза сидела, положив голову ему на плечо, и думала о том, как много изменилось за три месяца.

Она вышла замуж. Переехала на Гороховую. Обустроила мастерскую. Её портреты стали известны – заказов прибавилось, и теперь она не только рисовала купчих и чиновниц, но и получала предложения от настоящей знати. Недавно ей заказал портрет сам граф Лорис-Меликов – для своей супруги. Она писала его неделю, волновалась, переделывала три раза. Граф остался доволен, заплатил щедро и сказал: «Талант, сударыня. Редкий талант. Ваш муж – счастливый человек».

И всё это – рядом с ним. С человеком, который приходил поздно, пах порохом и табаком, но каждый вечер, засыпая, обнимал её так, что она чувствовала себя в безопасности. С человеком, который боялся любви, но нашел её. С человеком, который умел ловить преступников, но не умел говорить красивых слов. И который каждое утро оставлял на её мольберте маленькую записочку: «С добрым утром. Я люблю тебя».

– Иван, – сказала она, нарушая тишину. – Ты боишься?

– Чего? – спросил он, не открывая глаз.

– Что это дело окажется таким же, как декабрьское. Что мы снова будем на грани. Что кто-то… – она запнулась, – кто-то из нас пострадает.

Он открыл глаза, посмотрел на неё. В свете керосиновой лампы её лицо было бледным, почти прозрачным, глаза – большими и темными, как петербургская ночь.

– Боюсь, – сказал он. – Но теперь я знаю, зачем возвращаться. Это сильнее страха.

Она улыбнулась, поцеловала его в щеку.

– Иди спать, – сказала она. – Завтра будет трудный день.

– А ты? – спросил он, вставая.

– Я порисую еще немного, – она кивнула на мольберт. – Не спится. Хочу закончить.

Он встал, пошел в спальню. У двери обернулся.

– Лиза, – сказал он. – Ты нарисовала его? Того, кого не видела?

– Нарисовала, – она показала на мольберт. – Смотри.

Он подошел, посмотрел. На бумаге было лицо – жесткое, холодное, с пустыми глазами. Не Горев. Другой. Но такой же пустой. И в то же время – живой. Страшный своей обыденностью. Такое лицо можно встретить на Невском, в театре, в ресторане. И не заметить.

– Похож? – спросила она.

– Не знаю, – сказал он. – Но, если я встречу его – узнаю.

Она взяла уголь, добавила несколько штрихов – тени под глазами, жесткую складку у рта.

– Теперь – точно узнаешь, – сказала она. – Иди. Я скоро.

Он ушел. Лиза осталась одна, глядя на рисунок. Она не знала, кто этот человек. Она не знала, убийца ли он. Но она знала одно: его глаза смотрели на неё с бумаги, и в них было что-то, что заставляло её сердце биться чаще. Не страх. Предчувствие.

– Кто ты? – прошептала она. – И зачем ты пришел?

За окном падал снег, и Петербург – огромный, холодный, опасный – ждал ответа.

Он проснулся от света – солнце, низкое и яркое, било в окно, отражаясь от свежевыпавшего снега. Воронов сел на кровати, потер лицо. Плечо ныло – к перемене погоды. Или к тому, что он плохо спал, ворочался, думал о деле.

Лиза уже не было рядом – на подушке осталась вмятина, одеяло откинуто. На тумбочке – стакан воды и маленькая записочка: «Я на кухне. Завтрак готов. Люблю тебя».

Он улыбнулся – той редкой, светлой улыбкой, которая появлялась только когда она не видела. Встал, умылся ледяной водой из рукомойника, привел себя в порядок. В зеркале на него смотрел человек с красными от бессонницы глазами, но в этих глазах было что-то новое – живое, почти молодое.

Он надел свежую рубаху – Лиза заставила его купить новые, сказала, что «стыдно ходить в таких лохмотьях», – застегнул сюртук, вышел на кухню.

Амалия Карловна уже была там – хлопотала у плиты, что-то жарила, пахло луком и салом. Увидев Воронова, всплеснула руками.

– Герр Воронов! Вы спали всего четыре часа! Это нельзя! Вы заболеете!

– Не заболею, Амалия Карловна, – он сел за стол, где уже стояла тарелка с кашей, стакан чая, бутерброд с сыром. – Где Лиза?

– В мастерской, – старуха махнула рукой. – Рисует с утра. Я сказала – завтракать, а она: «Сейчас, сейчас». Не слушается меня. Вы бы ей сказали, герр Воронов.

– Скажу, – он улыбнулся. – Но она всё равно не послушается.

Амалия Карловна вздохнула, но спорить не стала. Она привыкла, что в этой квартире теперь живет не одинокий сыщик, а семейная пара, у которой свои порядки. И эти порядки ей нравились – в доме стало теплее, светлее, появились цветы на окнах, новые занавески, а по вечерам пахло не только табаком, но и красками, и льняным маслом.

Воронов быстро позавтракал, выпил чай, поблагодарил Амалию Карловну. Потом прошел в мастерскую.

Лиза стояла у мольберта, в старом халате, перепачканном углем и красками. Волосы были собраны в узел на затылке, несколько прядей выбились и падали на лицо. Она не слышала, как он вошел – всматривалась в рисунок, что-то поправляла, отходила, снова подходила.

– Лиза, – сказал он.

Она обернулась. Увидела его – свежего, выспавшегося (хотя она знала, что он не выспался), – и улыбнулась.

– Доброе утро, – сказала она. – Выспался?

– Выспался, – соврал он. – Что рисуешь?

– Вчерашнее, – она кивнула на мольберт. – Того человека. Я всё думаю – кто он? Откуда? Зачем убивает?

Воронов подошел, посмотрел. Лицо на рисунке стало еще более живым – Лиза добавила детали, тени, сделала взгляд более глубоким, пустым и в то же время пристальным.

– Он смотрит, – сказал Воронов. – Как будто видит того, кто смотрит на рисунок.

– Он и видит, – сказала Лиза. – Такие люди всегда видят. Они живут тем, что наблюдают. Ждут, когда жертва сделает ошибку. А потом – удар.

Воронов помолчал, глядя на рисунок.

– Я сегодня еду в крепость, – сказал он. – Поговорить с Горевым.