Владимир Кожедеев – Дело императорского двойника. Книга 2. (страница 3)

– Бедная ты, – сказал он. – Ничего не понимаешь. Стоишь, ждешь. А хозяин твой – убийца.

Он выпрямился, посмотрел на тело генерала, которое уже вынимали из пролетки – двое санитаров в серых халатах, под присмотром полицейского врача.

– Увозите в морг, – сказал Воронов. – Передайте судебному следователю: пусть ищет следы борьбы, волосы под ногтями, частицы ткани. И пусть сделает рисунок узла. Мне нужен точный рисунок.

– Снимок, – сказал врач, пожилой, с усталым лицом. – Надо бы снимок, господин Воронов. Рисунок – это неточно.

– Будет снимок, – сказал Воронов. – Ветлицкий сделает. У него есть камера. Он всё сделает как надо.

Врач пожал плечами, велел санитарам грузить тело. Воронов отошел в сторону, докурил папиросу, бросил окурок в снег.

– Иван Петрович, – окликнул его кто-то из городовых. – А что делать с извозчиком? Отпускать?

– Нет, – Воронов покачал головой. – В управу. Он свидетель. Пусть переночует в участке, завтра допрошу.

Городовой кивнул, пошел к пролетке. Воронов остался один. Стоял посреди улицы, под мокрым снегом, и смотрел на темное небо.

– Первая ласточка, – прошептал он. – Следующий – главный.

Он думал о генерале Власьеве. О том, почему его убили. О том, что он знал или делал. О том, кто мог желать ему смерти.

– Кто ты? – спросил он у темноты. – И чего ты хочешь?

Темнота не ответила. Только снег падал на мостовую, заметая следы убийцы, заметая правду, заметая надежду.

Воронов повернулся и пошел прочь – в сторону Малой Морской, где ждала управа, где ждали бумаги, где ждала Лиза. Но в голове уже крутилась мысль: если это не Горев, то кто? Почему тот же почерк? Та же бумага? Тот же узел? И что значит «главный»? Император? Лорис-Меликов? Или кто-то, кого он даже не знает?

Он шел быстро, не замечая холода, не замечая снега. Перед глазами стояло лицо убитого генерала – синее, распухшее, с выкатившимися глазами. И узел. Морской узел. Который он видел в декабре. И который, он чувствовал, увидит еще не раз.

На углу он остановился, посмотрел на дом № 24. Дом купца Смирнова – пятиэтажный, с лепниной на фасаде, с широкими окнами и высокими дверями. Дорогой дом. Не для бедноты. Здесь жили люди со средствами.

Третий этаж, угловое окно. Темное. Штора задернута. Но Воронов знал – за этой шторой кто-то есть. Кто-то, кто смотрел на место убийства. Кто-то, кто погасил свет, когда Воронов поднял голову.

– Кто ты? – снова спросил он, глядя на темное окно.

Ответа не было. Только ветер свистел в трубах, да где-то вдалеке лаяла собака.

Воронов постоял минуту, потом повернулся и пошел дальше. Завтра он вернется сюда. С обыском. С допросом. С правдой.

Он пришел в управу через час. Масленников уже сидел за столом, рылся в бумагах, писал запросы. Увидев Воронова, вскочил.

– Иван Петрович! Я тут… я нашел кое-что.

– Что? – Воронов снял шинель, повесил на вешалку, сел за свой стол.

– Генерал Власьев, – Масленников подал папку. – Служил в Третьем отделении. Потом перешел к графу Лорис-Меликову. Занимался особыми поручениями – слежка за революционными кружками. В последние дни перед смертью он… – Масленников замялся.

– Что?

– Он допрашивал кого-то. Тайно. Без протокола. Кого – неизвестно. Но его секретарь, некто Бланк, говорил, что Власьев был взволнован. Искал какого-то человека. Говорил: «Если я не найду его, он найдет меня».

– Пророческие слова, – сказал Воронов. – Где этот секретарь?

– Живет на Васильевском. Я уже послал городового, чтобы привел.

– Хорошо, – Воронов взял папку, начал читать. – А что с извозчиком?

– В участке. Плачет, просится домой. Говорит, внучата ждут.

– Пусть посидит. Завтра отпустим. И еще, Масленников.

– Слушаю.

– Ты видел дом напротив? Угловое окно на третьем этаже?

– Видел, – Масленников кивнул. – Там, говорят, живет отставной полковник. Фамилия… сейчас… – он заглянул в записную книжку. – Полковник Аркадий Петрович Грязнов. Уволен со службы пять лет назад. Живет один. Ни с кем не общается. Соседи говорят – странный, тихий.

– Завтра с утра проверим, – сказал Воронов. – Возьмем понятых, обыщем.

– А если он не пустит?

– Пустит, – Воронов усмехнулся. – У нас есть ордер. Я попрошу у пристава.

Он отложил папку, потер глаза. Ныло плечо – к перемене погоды. Или к тому, что день был слишком долгим.

– Иди домой, Масленников, – сказал он. – Завтра рано вставать.

– А вы, Иван Петрович?

– А я посижу еще. Докурить. Подумать.

Масленников хотел возразить, но передумал. Козырнул, надел шинель, вышел. Воронов остался один.

Он сидел в тишине, смотрел на папку с бумагами, на записку, которую положил на стол. «Первая ласточка. Следующий – главный». Главный – кто? Император? Лорис-Меликов? Или тот, кого Власьев искал и боялся?

Он закурил новую папиросу, выпустил дым в потолок. Перед глазами стояло окно на третьем этаже – темное, задернутое шторой. И человек за ним. Тот, кто смотрел. Тот, кто знал. Тот, кто, возможно, держал в руках платок, затянутый морским узлом.

– Я найду тебя, – сказал он в пустоту. – Найду.

Он затушил папиросу, встал, надел шинель. Взял со стола записку, сунул в карман. Вышел из кабинета, прошел по темному коридору, спустился по лестнице. На улице – снег, холод, ветер.

Он пошел на Гороховую, туда, где ждала Лиза. И думал о том, как сказать ей, что началось новое дело. Что снова будет поздно возвращаться. Что снова он будет пропадать ночами, искать, допрашивать, ловить.

Она поймет. Она всегда понимала. Но каждый раз, когда он уходил, в ее глазах был страх. Тот самый страх, которого, как она говорила, у нее больше не было. Страх за него.

Он ускорил шаг. Ему хотелось домой. К чаю. К пирожкам Амалии Карловны. К Лизе. К той тихой, мирной жизни, которая была у них последние три месяца.

Но он знал: мирная жизнь кончилась. Началась охота.

Главу 2. Утро на Гороховой.

Он вернулся домой за полночь.

Гороховая улица спала – только редкие фонари бросали желтые пятна на мокрый снег, да где-то вдали лаяла собака, захлебываясь в темноте. Воронов поднялся по лестнице – скрипучей, с вытертыми ступенями, пахнущей кислой капустой и кошками. На площадке второго этажа горела керосиновая лампа, оставленная Амалией Карловной «для своих».

Он отпер дверь своим ключом – тихо, чтобы не разбудить домовладелицу, которая спала в маленькой комнатке у входа. Но Амалия Карловна, как всегда, не спала – из-за двери доносился приглушенный кашель и шепот молитвы. Она молилась за него. Каждый раз, когда он уходил на ночное дело, она молилась. Воронов знал это и каждый раз чувствовал себя неловко – не потому, что не верил в Бога, а потому что не верил, что заслуживает чужих молитв.

В прихожей было темно. Только из мастерской, где работала Лиза, пробивался желтый свет – керосиновая лампа горела вполнакала, экономя керосин. Воронов снял шинель – мокрую, тяжелую, пахнущую снегом и порохом – повесил на вешалку. Сапоги оставил в углу, на газете, чтобы не натоптать. Прошел в коридор, заглянул в мастерскую.

Лиза сидела за мольбертом, при свете лампы, и что-то рисовала. Она не слышала, как он вошел – так была погружена в работу. Уголь скрипел по бумаге, рука двигалась быстро, уверенно, и на листе появлялись черты – жесткие, холодные, с пустыми глазами.

Воронов стоял в дверях, смотрел на неё, и думал о том, как много изменилось за три месяца. Раньше он возвращался в пустую квартиру, где никто не ждал, где не горел свет, где не пахло скипидаром и льняным маслом. Теперь здесь было тепло, уютно, и женщина, которую он любил, сидела за мольбертом и рисовала убийцу, которого он должен был поймать.

– Лиза, – сказал он тихо.

Она вздрогнула, обернулась. Увидела его – усталого, мокрого, с красными от ветра глазами – и улыбнулась той улыбкой, которая грела его сильнее любого чая.

– Иван, – она отложила уголь, встала, подошла. – Ты вернулся.

– Вернулся, – он взял её за руку. – Как видишь.

– Ты голоден? – спросила она, оглядывая его. – Амалия Карловна оставила пирожки. Я разогрею.

– Нет, – он покачал головой. – Не хочу есть. Я устал.

– Садись, – она взяла его за руку, повела в кабинет, усадила в кресло. – Я согрею чай. Посиди, отдохни.

Она ушла на кухню, загремела посудой, зазвенела чашками. Воронов слышал, как она ставит самовар, как заливает воду, как чиркает спичкой, зажигая лучину. Обычные, домашние звуки, которые успокаивали его, возвращали к жизни после того, что он видел на Литейном.