Владимир Козаренко – Эфирный занавес (страница 2)

— Я здесь не ради часов, Альберт, — Просветленный положил обе руки на серебряный набалдашник своей трости, зафиксировав свой холодный, проницательный взгляд серых глаз на лице юноши. — И не ради турбин господина Борзига. Я здесь ради того, что вы так неумело пытаетесь спрятать под чертежами клапана. Я читал ваши наброски, мой мальчик. Те самые, которые вы имели неосторожность отправить в редакцию «Анналов физики» через вашего цюрихского приятеля Марселя Гроссмана. Те выкладки, где вы, используя тензорный аппарат вашей сербской подруги, пытаетесь рассчитать кумулятивный градиент давления встречных эфирных потоков внутри ортогонального креста.

Альберт почувствовал, как вся кровь моментально отлила от его лица. В ушах поднялся глухой, тягучий шум, сквозь который тиканье часов на стене показалось ударами кузнечного молота. По строгому уставу Федерального бюро, за личные исследования во время службы, да еще и с использованием служебных бланков, полагалось немедленное увольнение с занесением в черный список по всей конфедерации. А у него на Крамгассе, в крошечной квартирке на третьем этаже, где пахло кислым молоком и дешевым мылом, ждала Милева с маленьким Гансом-Альбертом. За душой не было ни единого франка, а долг за аренду рос с каждым месяцем.

— Это... это просто умозрительные упражнения, господин профессор, — голос Альберта сорвался на сиплый, жалкий шепот. Он попытался придать своему лицу выражение глуповатой невинности. — Чистая геометрия, забава для ума в обеденный перерыв. Я не собирался это публиковать, уверяю вас... Это ошибка...

— И слава Богу, что не собирались, — жестко, не повышая голоса, перебил его Просветленный. Его пальцы в лайковой перчатке слегка сжали серебряную змею на трости. — Потому что если эти ваши «забавы» попадут в руки промышленников Рура или господина Пирпонта Моргана в Нью-Йорке, через двадцать лет у нас не будет этого мира, Альберт. Вы понимаете, что вы нарисовали на этих листах промокашки? Вы дали безупречное математическое обоснование абсолютного эфирного голода. Вы создали чертеж идеального утилизатора материи.

Эйнштейн замер. Страх перед потерей места, перед гневом директора бюро, перед нищетой вдруг бесследно испарился. На его место пришла та самая дикая, неукротимая, упрямая искра исследователя, которая вела его с тех самых пор, как отец в пятилетнем возрасте подарил ему маленький карманный компас. Та искра, которая заставляла его спорить на лекциях с Вебером и прогуливать занятия ради чтения оригинальных трудов Максвелла в подвалах цюрихских библиотек.

— Но ведь это работает! — Альберт резко подался вперед, забыв о дистанции, его глаза за круглыми стеклами очков вспыхнули лихорадочным блеском. — Пространство — это не пустота! Это среда, жидкий газ, амеры! Если материя существует только за счет постоянного, динамического всасывания этого газа, то правильная геометрическая конфигурация... скажем, четыре полых стальных конуса, соединенных вершинами в форме креста... они должны сработать как гидродинамический кумулятивный заряд! В точке их пересечения встречные потоки эфира столкнутся лоб в лоб. Их векторы скорости погасят друг друга. В центре возникнет абсолютный штиль. Вакуум самой среды!

— И в этот вакуум среды начнет лавинообразно проваливаться всё окружающее вещество, — Просветленный произнес это так тихо и спокойно, будто читал лекцию о размножении инфузорий. — Атомы воздуха, атомы стального креста, атомы фундамента, а затем — атомы всей этой уютной Швейцарии. Вы ведь умный мальчик, Альберт. Ваша Милева посчитала для вас тензоры. Вы ведь видели, что перед вектором давления среды в финальном уравнении стоит знак бесконечности? Эта воронка самоподдерживающаяся. Стоит её включить, и вы не сможете её выключить. Она не остановится, пока не утилизирует всю массу Земли, превратив планету в мертвую, черную дыру пространства, вокруг которой миллиарды лет будет крутиться лишь облако радиоактивной пыли. Человечество — это стадо полудиких обезьян, которые едва научились жечь кокс в топках паровозов и резать друг друга из-за границ. Им нельзя давать ключи от утилизатора.

Эйнштейн молчал. Его пальцы судорожно сжимали деревянную ручку. Перед его мысленным взором с пугающей, кинематографичной четкостью развернулась картина: огромный, трехметровый стальной крест, установленный в глухом подвале заброшенного завода. Вокруг него воздух начинает светиться мертвенным, фосфорическим синеватым светом. Тяжелые предметы — инструменты, тиски, кирпичи стен — начинают медленно, беззвучно отрываться от пола и лететь по спирали к латунному шару в центре креста, растворяясь в нем без вспышек и звука, превращаясь в ничто. И эта невидимая воронка растет, выходя за пределы подвала, за пределы города...

Просветленный медленно открыл тяжелые хромированные замки своего портфеля. Из недр дорогой кожи он достал плотную, увесистую пачку новеньких, еще пахнущих типографской краской стофранковых банкнот Цюрихского кантонального банка. Следом за деньгами на заваленный чертежами стол легла тетрадь в черном коленкоровом переплете.

Альберт почувствовал, как сердце у него пропустило удар. Это была тетрадь Милевы. Та самая, которую она прятала в ящике их деревянного комода под стопками детских пеленок. Туда она своей аккуратной, круглой балканской латынью переписывала его черновые наброски и результаты их ночных споров с Вальтером Ритцем.

— Ваша супруга — очень дальновидная женщина, Альберт, — Просветленный аккуратно положил ладонь на черную обложку тетради. — Она оказалась гораздо умнее вас. Она поняла, к чему ведут ваши баллистические споры с Ритцем на заброшенном заводе под Берлином. Эта тетрадь больше никогда не вернется в ваш дом. Она будет храниться в архиве, к которому нет доступа ни у одного генерала или канцлера в мире. Но взамен...

Просветленный придвинул пачку стофранковых купюр ближе к разбитой стеклянной чернильнице Эйнштейна.

— Здесь достаточно золотого обеспечения, чтобы ваша мать больше никогда не писала вам слезных писем из Мюнхена по поводу долгов вашего покойного отца. Здесь достаточно, чтобы Милева наняла кухарку и няню для вашего сына. Через полгода вы получите место приват-доцента в Пражском университете. Еще через два года — кафедру теоретической физики в Берлине, под крылом Прусской академии наук. Финансисты Америки и олигархи Рура готовы оплатить ваше безбедное, сытое будущее до конца ваших дней. Но у вас будет одна задача, Альберт. Одна-единственная работа.

Альберт с трудом сглотнул сухую, горькую слюну. Его очки снова съехали на кончик носа.

— Какая работа, господин профессор?

— Вы должны закрыть эту дверь, — Просветленный с силой постучал костяшками пальцев по черной тетради Милевы. — Наглухо. Заколотить её досками так, чтобы ни у одного аспиранта в Париже, Лондоне или Петербурге даже мысли не возникло искать структуру пространства. Вы напишете статью, Альберт. Статью, в которой официально объявите, что никакого эфира не существует. Что пространство — это абсолютная, мертвая, нематериальная пустота. А раз оно пустое — в нем нельзя построить насос, в нем нельзя закрутить вихрь, в нем нельзя создать кумулятивный крест. Вы должны увести мышление человечества в сторону. Запутайте их, Альберт. Создайте самую сложную, самую парадоксальную математическую модель, от которой у академиков закипят мозги. Заставьте их мерить длины линеек в летящих поездах, спорить о синхронизации часов на перронах, гнуть световые лучи вокруг выдуманных гравитационных масс. Пусть они тратят миллиарды и жизни на проверку релятивистских парадоксов — подальше от истинной механики среды. Нам нужен ментальный загон для науки. Нам нужен карантин Вселенной. Спасительный карантин.

Альберт долго, не мигая, смотрел на пачку стофранковых банкнот. За окном Федерального бюро, в серой, размытой пелене швейцарского дождя, текла обычная, хрупкая, ничего не подозревающая жизнь. Старый кондуктор бернского трамвая весело звенел в свой медный колокол, предупреждая зазевавшегося разносчика газет. Женщина в длинном шерстяном платье с турнюром, придерживая рукой промокшую шляпку, покупала у уличного пекаря теплые брецели. Маленький мальчик в коротких штанишках бежал по лужам, толкая перед собой гимнастический обруч, и его звонкий смех доносился даже сквозь толстые стекла архива.

Все эти миллионы людей по всей Европе жили, любили, пили пиво в погребках и спорили о политике, даже не подозревая, что сидят на пороховой бочке глобального уничтожения, а фитиль от нее прямо сейчас лежал на ободранном столе клерка третьего класса.

Альберт медленно, со стоном выпрямил спину. Он снял очки, вытер их подол своего жилета и снова надел. Его лицо, обычно веселое и склонное к иронии, сейчас казалось серым и старым. Он аккуратно взял чистое стальное перо, обмакнул его в чернильницу-непроливайку и посмотрел прямо в холодные глаза Просветленного.

— Если пространства как среды не существует... — тихо, со своим мягким, певучим южногерманским выговором произнес Эйнштейн, — то скорость света в этой пустоте должна быть абсолютной константой. Из этого выйдет... Да. Из этого выйдет, что при приближении объекта к этой скорости... само время должно замедляться. Длительность секунды обязана стать эластичной.