Владимир Козаренко – Эфирный занавес (страница 1)

Владимир Козаренко

Эфирный занавес

ПРОЛОГ. БЕРНСКИЙ КАРАНТИН

Май в Берне никогда не отличался милосердием к беднякам. В этом году он выдался затяжным, хмурым и насквозь пропитанным ледяной озерной сыростью, которая волнами скатывалась с предгорий Альп и намертво застревала в узких, похожих на каменные мешки улицах Старого города. Над черепичными крышами Крамгассе, покрытыми зеленоватым налетом многовекового мха, висел тяжелый, неподвижный шлейф дыма. Сотни кухонных очагов и печей мелких ремесленных лавок круглосуточно выбрасывали в небо грязно-серые клубы от дешевого, плохо просушенного торфа и силезского антрацита.

Этот дым не поднимался в высь. Он оседал вниз, смешиваясь с туманом, и обволакивал песчаниковые аркады зданий, из-за чего Берн казался декорацией к старой, мрачной пьесе. Воздух наперебой пах мокрой конской кожей, дегтем, кислым ржаным суслом из подвалов пивоварни на набережной Ааре и застоявшимся аммиачным душком от конных извозчиков, чьи пролетки уныло дожидались редких седоков у часовой башни Цитглогге. По мостовой, гулко цокая подковами по мокрому граниту, тянулись тяжелые телеги, груженные бочками с рейнским вином. Лошади тяжело, с присвистом дышали, выбрасывая из ноздрей густые, белые столбы пара, а их возницы, укутанные в грубые брезентовые плащи, уныло щелкали кнутами, то и дело вытирая капли дождя со скорбных усов.

Внутри массивного трехэтажного здания на Шпейхерштрассе, где располагалось Федеральное бюро интеллектуальной собственности, царила совершенно иная, гнетущая тишина. Здесь время словно застывало, запертое между бесконечными рядами дубовых стеллажей, уходящих под самый потолок. Этот огромный зал экспертного отдела пах сухим, застоявшимся конторским клеем, парафином, дешевыми стеариновыми свечами и столетней архивной пылью, которая тончайшим слоем покрывала серые картонные папки с патентными заявками. Окна зала, высокие, арочные, с переплетами из потемневшего от времени ясеня, были покрыты изнутри испариной. Сквозь мутные стекла едва пробивался тусклый весенний свет, едва способный разогнать полумрак между столами.

За третьим столом в правом ряду, прямо под огромными круглыми часами в латунном корпусе, чье маятниковое тиканье — так-так-так — разносилось по залу с точностью палаческого топора, сидел эксперт третьего класса Альберт Эйнштейн. На нем был поношенный, лоснящийся на локтях шерстяной жилет мышиного цвета, купленный с рук на цюрихском блошином рынке три года назад. Рукава его белой хлопковой рубашки, пожелтевшей от частых стирок в жесткой колодезной воде, были подколоты выше локтей специальными стальными пружинами — конторская хитрость, чтобы не пачкать манжеты фиолетовыми чернилами. Его густые, жесткие, абсолютно непослушные черные кудри торчали во все стороны. Альберт принципиально отказывался стричься по строгой берлинской или цюрихской моде, за что его тесть, старый сербский чиновник Марич, при первой встрече обозвал его «цыганским скрипачом».

Альберту было двадцать шесть лет. И эта комната, этот запах клея и это мерное тиканье латунных часов на стене медленно, изо дня в день, душили его.

Перед ним лежала раскрытая папка из толстого картона — патентная заявка номер 4329, поданная акционерным обществом «Борзиг» из Берлина. Сухой, канцелярский текст на немецком языке описывал устройство «Усовершенствованного гидравлического регуляторного клапана для высокотемпературных паровых турбин». К тексту прилагались три огромных листа синьки — чертежей, выполненных тончайшей белой тушью. По всем правилам бюро, Альберт должен был построчно сличить описание с чертежами, проверить кинематические схемы и выдать заключение: есть ли в этом клапане техническая новизна или берлинские инженеры просто украли идею у англичан из компании «Парсонс».

Но взгляд Эйнштейна скользил мимо белых линий поршней, золотников и нагнетательных трубок. Его пальцы, испачканные фиолетовыми чернилами у самого корня ногтя большого пальца, судорожно сжимали грошовую деревянную ручку со стальным пером «рондо». Под официальным бланком бюро, сокрытый от глаз старшего инспектора, лежал клочок тонкой, полупрозрачной промокательной бумаги. И этот клочок был живым. Он был исписан цифрами, матрицами и стрелками векторов, которые Альберт наносил с такой силой, что перо то и дело прорывало рыхлую бумагу.

Эйнштейн считал. Он занимался тем, за что профессор Вебер в Цюрихе обещал выгнать его с волчьим билетом из любой приличной лаборатории Европы. Он пытался обуздать баллистические потоки амеров.

В его голове, обладавшей странным, почти болезненным пространственным воображением, мир не был пустой сценой Ньютона. Пространство вокруг его стола, за пределами окон, над всей этой дождливой Швейцарией было плотным. Оно было густым, невидимым, яростно бурлящим океаном, состоящим из миллиардов микроскопических частиц — амеров, летящих со всех сторон со скоростями, превышающими скорость света. Атомы его собственного тела, атомы латунных часов на стене, атомы железа в паровой турбине «Борзига» — всё это были лишь крошечные, стабильные водовороты в этом океане. Они существовали только потому, что ежесекундно всасывали в себя этот эфирный газ, подпитывая свое вращение.

«Если материя — это насос... — рука Альберта быстро вывела на промокашке логарифмическую кривую, — то сила приталкивания, которую эти олухи называют гравитацией, зависит не от мифического "закона тяготения". Это просто разница давлений. Земля всасывает эфир, создавая сквозняк сверху вниз. Штанга тяжелая не потому, что её тянет Земля. Её прижимает к полу весь объем Вселенной»

Он так глубоко ушел в этот безмолвный танец формул, что полностью оглох к внешнему миру. Он не услышал, как в дальнем конце зала со скрипом повернулся тяжелый бронзовый замок дубовой двери. Не услышал, как затихло шуршание перьев его коллег — клерков первого и второго класса, сидевших ближе к выходу.

По проходу между стеллажами шел человек, чье появление в Федеральном бюро Берна выглядело столь же неестественным, как появление бензинового экипажа Даймлера среди коровьих пастбищ Эмменталя.

Это был мужчина лет пятидесяти, высокого роста, с безупречной, истинно гвардейской выправкой прусского офицера, которую не мог скрыть даже гражданский костюм. На нем была дорогая визитка из темно-серой английской камвольной шерсти, сшитая на заказ в ателье на Унтер-ден-Линден в Берлине. Лацканы из тяжелого черного шелка матово поблескивали в полумраке зала, отражая редкие вспышки газовых рожков. Из-под жилета тускло сияла массивная платиновая цепь, а белоснежный, жестко накрахмаленный воротничок-стойка подпирал гладко выбритый подбородок с аккуратной, тронутой сединой бородкой клинышком. В правой руке, обтянутой перчаткой из мягкой лайковой кожи цвета слоновой кости, он держал трость из мореного дуба. Её набалдашник был отлит из черненого серебра в виде змеи, свернувшейся кольцами вокруг тяжелого обсидианового шара.

Официальная наука Германии знала его как тайного советника, профессора, чье слово в Министерстве просвещения Пруссии решало судьбы университетских кафедр от Кенигсберга до Мюнхена. Для трех-четырех человек, державших в руках финансовые нити Рейха, он был просто Просветленным.

Шаги его тяжелых кожаных штиблет по лакированному паркету звучат сухо, размеренно и страшно. Каждый удар каблука совпадал с ударом маятника настенных часов. Так. Так. Так.

Просветленный остановился точно у стола под номером три. Альберт не поднимал головы, его перо продолжало яростно чертить вектор столкновения четырех потоков внутри воображаемой геометрической фигуры.

— Герр Эйнштейн? — голос пришельца был негромким, лишенным каких-либо эмоций, но в нем чувствовался тот самый ледяной, беспощадный металл, который заставлял бледнеть молодых лейтенантов на смотрах в Потсдаме.

Альберт вздрогнул, словно от удара током. Чисто механический, животный страх мелкого чиновника перед высоким начальством заставил его дернуть рукой. Перьевая ручка выскользнула из пальцев, оставив на бланке заявки «Борзига» рваную фиолетовую черту. Одновременно с этим Эйнштейн судорожно, налегая всем телом на стол, надвинул серую картонную папку на промокашку с формулами амеров.

Он поднял глаза, торопливо поправляя указательным пальцем свои дешевые круглые очки в простой железной оправе, которая постоянно сползала на кончик носа.

— Да... да, сударь. Эксперт третьего класса Эйнштейн. Вы... по поводу патентного спора компании «Сименс»? Или это касательно электромагнитных часов для железнодорожных станций? Я как раз заканчиваю...

Просветленный не ответил. Он медленно, с достоинством истинного аристократа, опустил свой тяжелый портфель из черной крокодиловой кожи на угол заваленного бумагами стола. Затем он взял свободный деревянный стул, стоявший у соседнего пустого места, повернул его и сел напротив молодого клерка. На его лице не было ни тени гнева или раздражения. Там застыло выражение глубокой, вековой, почти божественной усталости человека, который слишком долго несет на своих плечах груз чужих жизней.

От гостя пахло дорогим одеколоном «Фарина», тонким ароматом выделанной кожи и хорошим, крепким голландским табаком, который не продавали в швейцарских лавках.