Владимир Кошечкин – Вторая передача (страница 2)
— Ну и добро.
Они посидели ещё немного, а потом отец встал, хлопнул его по плечу своей тяжёлой ладонью и пошёл в дом. Утром Алексей уехал на попутном грузовике до станции, а оттуда — поездом в большой мир.
---
Глава 3. Дорога в новую жизнь
Поезд тронулся под тихий, мелодичный перестук колёс. Алексей сидел у окна в плацкартном вагоне, пропахшем углём, дешёвыми пирожками и креозотом, и смотрел, как мимо проплывают леса, поля, маленькие полустанки с одинокими скамейками. Вокруг суетились пассажиры — кто-то раскладывал снедь, кто-то играл в карты, кто-то просто дремал. Но он не замечал никого. Его переполняли чувства — страх перед неизвестностью, волнение, предвкушение чего-то огромного и важного. Он ехал в город, о котором знал только понаслышке, ехал учиться, становиться мужчиной, строить жизнь. Обратной дороги не было.
За окном постепенно менялся пейзаж. Тайга отступала, сменяясь перелесками, полями, посёлками побольше. На станциях поезд стоял по полчаса, и Алексей выходил подышать воздухом, купить у бабушек варёной картошки или пирожков. Он разглядывал людей на перронах — все они казались ему другими, городскими, знающими какую-то особую тайну жизни. Он чувствовал себя немного дикарём, но в то же время и гордился тем, откуда он родом.
На вторые сутки пути поезд начал приближаться к цели. Утром, когда солнце только-только позолотило крыши, проводница объявила остановку. Алексей схватил чемодан, гитару в брезентовом чехле и вышел на перрон. И замер, оглушённый.
Город горняков был огромен. Четырёх- и пятиэтажные дома, асфальтированные улицы, трамвайные пути, гудки автомобилей — всё это обрушилось на него лавиной звуков и красок. Но сильнее всего поразил запах. Сладковато-тяжёлый, с примесью мазута, железнодорожной гари, разогретого гудрона и мелкой угольной крошки, которая висела в воздухе сероватой дымкой. Этот запах проникал в одежду, в волосы, в лёгкие. Позже Алексей узнал, что местные жители давно перестали его замечать — принюхались. Но для него, выросшего среди сосновой смолы и речной свежести, он стал первым, самым главным знаком новой жизни.
Он взял себя в руки и пошёл искать Горный институт. Тот оказался серой громадиной сталинской постройки на центральной площади. Четыре массивные колонны у входа, широкая лестница с выщербленными ступенями, на которых, несмотря на ранний час, уже сидели студенты — курили, смеялись, листали конспекты. Алексей поднялся по ступеням, чувствуя себя песчинкой перед этим величественным зданием.
Вестибюль встретил его прохладой и запахом известки, смешанным с вездесущим угольным духом. Высоченные потолки с лепниной, мраморные полы, длинные коридоры, уходящие в загадочную перспективу. На стенах — портреты шахтёров-стахановцев, карта угольных бассейнов СССР, доска почёта. Алексей нашёл деканат, отстоял небольшую очередь, подал документы. Строгая женщина в очках, проверив бумаги, выдала ему направление в общежитие. Всё это заняло часа три, и к полудню он уже стоял перед общагой на проспекте
Строителей.
Общежитие было длинным пятиэтажным зданием с облупленным фасадом и вечно хлопающей входной дверью, которую не держала никакая пружина. На вахте, в крошечной остеклённой будке, сидела комендантша — суровая тётка с пучком седых волос на затылке и острым, всё подмечающим взглядом. Увидев Алексея с чемоданом, она поджала губы и строго произнесла:
— Новенький? Слушай правила: после одиннадцати вечера в общежитие никого не впускаю, хоть замёрзни. Курить только в форточку на кухне — увижу в комнате или в коридоре, выселю. Девушек после девяти чтобы духу не было. Комендантский час — святое. Нарушишь — вылетишь, и никакой декан не поможет. Понял?
— Понял, — ответил Алексей, стараясь звучать уверенно.
— То-то же. Комната твоя — четыреста двенадцатая, четвёртый этаж, прямо по коридору и направо. Соседи уже там, знакомься. И смотри мне, без фокусов.
Он кивнул, взял ключ и пошёл к лестнице.
---
Глава 4. Четыреста двенадцатая
Комната оказалась небольшой, но светлой благодаря единственному окну, выходящему на юг. Солнце заливало её почти весь день. Вдоль стен стояли три железные кровати с панцирными сетками, застеленные казёнными серыми одеялами. У окна — стол, заляпанный чернилами, выжженный сигаретами и исцарапанный ножом. В углу — платяной шкаф с перекошенной дверцей, которая держалась на одной петле, книжная полка и три разномастных стула: один без спинки, другой с подвязанной верёвкой ножкой.
Когда Алексей вошёл, в комнате уже сидели двое.
Первый — здоровяк с красным, обветренным лицом и большими, как лопаты, ладонями — сидел на кровати и чистил яблоко огромным складным ножом. Он поднял голову, оглядел Алексея с ног до головы и широко, открыто улыбнулся, показав щербинку между передними зубами:
— О, новенький! А я всё гадал, кто четвёртым будет. Витька Пашков, из Кузбасса. Слыхал про такой? Там уголёк добывают, не чета вашему. Ты сам-то откуда?
— Алексей Гордеев. Из Каменки, это на юге Сибири, у чёрта на куличиках.
— Каменка? Не слыхал. Но это ничего, я половины городов не слыхал, хотя и географию уважаю. Главное — что ты не из столицы. У нас тут уже есть один такой, — он кивнул на второго.
Второй обитатель был полной противоположностью Витьке. Худой, почти прозрачный, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами, он сидел за столом и что-то быстро писал в толстой тетради в клеёнчатой обложке. На носу у него сидели очки с толстыми стёклами, которые он то и дело поправлял указательным пальцем. Не поднимая головы, он тихо, но отчётливо произнёс:
— Михаил Кацман. Из Москвы. Очень приятно. Я стихи пишу и на гитаре играю.
— Миша у нас поэт, — пояснил Витька с усмешкой, но без насмешки. — Настоящий, между прочим. И Высоцкого орёт так, что соседи стучат. Ты-то гитару приволок — стало быть, играешь?
— Немного, — смутился Алексей. — Три аккорда знаю, четвёртый подбираю.
— Ну вот и славно! Создадим ансамбль. Будем девчонок по вечерам завлекать. — Витька весело хохотнул.
Четвёртый сосед появился только на следующий день. Когда дверь распахнулась и в комнату шагнул высокий, статный парень с лёгкой, чуть ленивой походкой, за ним внесли два чемодана, магнитофон «Весна» и сумку с продуктами, которые выглядели как привет из другого мира: колбаса «сервелат», финское масло, шоколадные конфеты «Мишка на Севере». Одет он был в импортную джинсовую куртку и модные светлые брюки-клёш.
— Женя Королёв, — представился он, небрежно бросив чемодан на свободную кровать. — Из обкома. Ну, то есть не я сам — отец. А я просто учусь. Где тут у вас розетка? Мне магнитофон надо включить, «Битлз» послушать.
Витька присвистнул:
— Ничего себе! «Битлз» — это круто. А чего ты в горный-то пошёл, если папа в обкоме?
— А куда ещё? — пожал плечами Женя. — В МГИМО не взяли, в МГУ конкурс бешеный. А тут нормально — инженерная специальность, уважаемая. Тем более девчонки говорят, что горняки — самые мужественные. Вот, проверю.
— Девчонки не врут, — ухмыльнулся Витька.
Так, с шуток и знакомства, началась их дружба, которой предстояло пройти через десятилетия.
---
Глава 5. Студенческий быт
Первые недели учёбы пролетели как в тумане. Лекции, семинары, практические занятия, чертежи, конспекты. Алексей осваивался трудно — сказывался недостаток подготовки. В Каменке школа была маленькая, учителя — уставшие, программы — устаревшие. Здесь же, в институте, требовали серьёзно, и он поначалу плавал. Особенно тяжело давалась высшая математика: интегралы, дифференциалы, комплексные числа — всё это казалось ему китайской грамотой. Он часами сидел над учебниками в читальном зале, грыз ручку и чувствовал, как голова пухнет от непонимания.
— Не ссы, Лёха, — подбадривал его Витька по вечерам. — Я сам в этом плаваю, как пробка. Но у нас Мишка есть — у него башка светлая, он всё объяснит.
И действительно, Миша, тихий и незаметный днём, вечером преображался. Когда они втроём усаживались за шаткий стол, он раскрывал свои конспекты — аккуратные, исписанные бисерным почерком, с цветными схемами, — и начинал объяснять. Говорил он негромко, но удивительно доходчиво, находя простые слова для сложных понятий, приводя примеры, которые сразу укладывались в голове. У него был талант учителя, и он щедро делился им с друзьями.
Женька в учёбу особо не вдавался, но и не мешал. Он жил своей, отдельной жизнью: пропадал где-то по вечерам, возвращался поздно, иногда подшофе, от него пахло дорогим одеколоном, сигаретами и какой-то иной, недоступной им жизнью. Но он не задавался, не кичился положением отца. Иногда, видя, что друзья сидят голодные, он просто доставал из своей сумки припасы и выкладывал на стол: «Давайте жрать, а то вы тощие, как велосипеды».
Однажды, в конце сентября, он пришёл с двумя бутылками портвейна «три семёрки» и торжественно объявил:
— Пацаны, давайте знакомиться по-настоящему. А то живём в одной комнате, а друг друга толком не знаем. Кто вы, откуда, о чём мечтаете?
Они разлили мутный, сладкий портвейн по гранёным стаканам, закусили хлебом и колбасой, которую Женька извлёк из своих запасов. И разговорились. Витька рассказывал про Кузбасс, про то, как в тринадцать лет отец впервые взял его в шахту и он до смерти испугался темноты, но виду не подал. Про то, как мечтает стать начальником участка и выдать на-гора рекордную добычу. Миша, раскрасневшись от выпитого, читал свои стихи — о земле, о людях, о подземном огне, — и голос его, обычно тихий, звенел так пронзительно, что даже Витька перестал жевать. Женька рассказал о Москве, о приёмах в обкоме, о том, как его не взяли в МГИМО из-за еврейской бабушки, хотя официально, конечно, сказали «не прошёл по конкурсу». Алексей же говорил мало — больше слушал.