Владимир Кошечкин – Хранительница (страница 5)

Тишина в «Архиве» стала густой и вязкой, как сироп. Дождь за окном бился в стёкла, словно хотел войти внутрь, но «Архив» не пускал его — или, может быть, Диана просто перестала его слышать. Все звуки внешнего мира отступили, сменились глухой, пульсирующей тишиной, в которой единственным ориентиром были удары её собственного сердца.

Она сидела за столом и смотрела в темноту, куда ушёл Артём. Её руки, лежащие на столешнице, казались чужими — бледные, длинные пальцы с аккуратным маникюром, серебряное кольцо с дымчатым кварцем. Кварц сегодня мерцал сильнее обычного. Или ей только казалось?

Нужно было встать. Нужно было пойти за ним. Нельзя было отпускать его в глубины архива одного — «Архив» не любил незваных гостей, особенно таких... странных. Но что-то держало Диану на месте. Не страх. Не лень. Скорее — странное, тягучее оцепенение, какое бывает во сне, когда хочешь бежать, но ноги не слушаются.

Артём. Он назвал своё имя так просто, так буднично, словно оно ничего не значило. Но для Дианы оно значило всё. Артём — от Артемиды, богини-охотницы, повелительницы луны и дикой природы. Той самой, чьё имя Диана носила в римском варианте. Они были связаны на уровне этимологии, на уровне мифа, на уровне какого-то древнего, забытого архетипа. Он — её близнец. Её тень. Её потерянная половина.

Глупости. Это всё глупости. Она не верила в судьбу. Она не верила в «предначертанных» партнёров. Она вообще ни во что не верила, кроме «Архива» и своей работы.

Но почему тогда её сердце колотится так, будто хочет вырваться из грудной клетки?

Диана резко встала. Стул отъехал назад с неприятным скрежетом. Спящая клиентка в кресле пошевелилась, что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Диана поправила на ней плед и, подобрав юбки, решительно направилась в темноту архива.

Лабиринт встретил её привычной прохладой и запахом старых книг. Стеллажи высились по обе стороны, как безмолвные стражи, и на их полках тысячами корешков светились запертые чувства. Диана знала здесь каждый поворот, каждый тупичок, каждую скрипучую половицу. Она шла быстро, почти бежала, но при этом совершенно бесшумно — годы практики.

Дальняя комната находилась в самой глубине архива, там, где стеллажи расступались, образуя небольшое круглое пространство, освещённое единственной свечой. Эта комната была особенной. Здесь хранились не просто чувства — здесь хранились тайны. Чувства, от которых отказались сами хранители «Архива». Чувства, которые были слишком сильными, слишком опасными, слишком... личными.

Когда Диана вошла в круглую комнату, Артём уже был там.

Он стоял спиной к ней, у четвёртой полки второго стеллажа слева, и держал в руках книгу. Ту самую. Синий переплёт, золотой обрез. Даже с расстояния в несколько шагов Диана чувствовала тепло, исходящее от неё, — живое, пульсирующее, как сердцебиение.

— Не открывайте её, — сказала она. Её голос прозвучал резко, слишком резко, и эхом отразился от стен.

Артём обернулся. В свете единственной свечи его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени, глубокие глазницы, мерцающие зрачки.

— Почему? — спросил он.

— Потому что вы не знаете, что там внутри. Чувства, которые хранятся так долго, становятся... непредсказуемыми. Они мутируют. Впитывают в себя окружающую среду. Эта книга пролежала здесь восемь лет. Восемь лет она впитывала в себя атмосферу «Архива» — а здесь, поверьте, есть что впитывать.

— И что же она впитала? — Он не выглядел испуганным. Скорее — заинтригованным.

— Я не знаю. Никто не знает. Именно поэтому её нельзя открывать без подготовки.

— И что за подготовка?

Диана помедлила. Потом подошла ближе — настолько близко, что снова почувствовала тот самый запах: дождь, табак, тёплая кожа. От близости его тела у неё закружилась голова, но она заставила себя сосредоточиться.

— Нужно настроиться, — сказала она. — Нужно войти в резонанс с чувством, запертым в книге. Почувствовать его. Понять его. И только потом — аккуратно, очень аккуратно — приоткрыть.

— И вы умеете это делать?

— Я хранитель. Это моя работа.

Артём посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом — кивнул и протянул ей книгу:

— Тогда сделайте это.

Их пальцы соприкоснулись.

Это было как удар током. Как короткое замыкание. Как вспышка молнии в ночном небе.

Диана почувствовала, как через точку соприкосновения — костяшки его пальцев, кожа к коже — в неё хлынул поток. Не мыслей, не слов — ощущений. Тёплых, обжигающих, оглушительных. На мгновение ей показалось, что она падает — летит в какую-то бездну, в чёрный бархатный водоворот, и единственное, что удерживает её, — это его рука.

Она отдёрнула пальцы так резко, словно обожглась.

Артём смотрел на неё. Его глаза были широко распахнуты, и в них больше не было насмешки. Только изумление. Только что-то, похожее на испуг. И — на узнавание.

— Вы тоже это почувствовали? — спросил он.

Диана не ответила. Она прижала обожжённую — в переносном, а может, и в прямом смысле — руку к груди и часто дышала.

— Книга, — сказала она наконец, справившись с дыханием. — Дайте мне книгу. И отойдите.

Он подчинился. Отдал ей синий фолиант и отступил на шаг, не сводя с неё глаз.

Диана прижала книгу к груди. Закрыла глаза. Попыталась настроиться.

Это было непросто. Мысли разбегались, сердце колотилось, а в кончиках пальцев всё ещё покалывало от прикосновения к его руке. Но она заставила себя дышать глубже, медленнее. Вдох — задержка — выдох. Вдох — задержка — выдох.

Постепенно мир вокруг затих.

Она почувствовала книгу. Её вес — не физический, эмоциональный. Её тепло — живое, трепещущее, как маленькое сердце. Её запах — жасмин, морская соль, юность, надежда.

Чувство Веры Павловны. Первая любовь.

Но было что-то ещё. Что-то, чего не было восемь лет назад. Какой-то тёмный, горьковатый привкус. Как яд, добавленный в сладкое вино.

— Там что-то есть, — прошептала Диана, не открывая глаз. — Что-то, чего не должно быть. Что-то чужое.

— Что именно? — голос Артёма донёсся до неё как сквозь вату.

— Я не знаю. Я не могу... не могу разобрать.

— Тогда откройте.

— Нет!

— Откройте, Диана. — Его голос был мягким, но настойчивым. — Вы же чувствуете: оно хочет выйти. Оно ждало этого восемь лет. Не мучайте его.

Диана колебалась. Всё её существо кричало: «Не делай этого!» Но что-то внутри — может быть, любопытство, может быть, та самая вибрация, которая привела её сюда, — заставило её пальцы сжаться на обложке.

Медленно, очень медленно, она открыла книгу.

И мир взорвался.

Из страниц вырвался свет — ослепительный, золотисто-розовый, тёплый, как летний полдень. Но вместе со светом вырвалось и что-то ещё — тёмное, дымное, с горьким запахом гари. Оно закружилось по комнате, заметалось между стеллажами, завыло — тонко, пронзительно, как раненый зверь.

Диана отшатнулась, выронила книгу. Та упала на пол, но свет и дым продолжали вытекать из неё, смешиваясь, переплетаясь, образуя в воздухе странную, сюрреалистическую картину.

— Что это?! — крикнул Артём, закрывая лицо рукой.

— Это оно, — прошептала Диана. — Чувство Веры Павловны. Но оно... оно больное. Оно заражено. Чем-то извне.

— Чем?!

Диана вгляделась в клубящуюся массу. Золотисто-розовый свет — это была любовь. Первая любовь Веры Павловны. Но тёмный дым, оплетающий его, как змея, — это было что-то другое. Что-то знакомое. Что-то, что она уже видела.

И тут её осенило.

— Это моё, — сказала она, и её голос упал до шёпота. — Тёмное — это моё.

Артём уставился на неё.

— Что значит «ваше»?

— Восемь лет назад, — медленно, с трудом выговаривая слова, сказала Диана, — когда я извлекала чувство Веры Павловны... я была молода. Я была неопытна. Я... я не справилась.

— Не справились с чем?

— С собой. — Она горько усмехнулась. — Чувство Веры Павловны было таким сильным, таким прекрасным... Я никогда не испытывала ничего подобного. И когда я извлекала его, часть его... осталась во мне. А часть меня — моя собственная боль, моё собственное одиночество — перетекла в книгу. Я не хотела. Это случилось само.

В комнате повисла тишина.

Артём смотрел на неё, и в его глазах больше не было ни насмешки, ни испуга. Было что-то другое — что-то, похожее на сострадание.

— Значит, всё это время, — сказал он тихо, — вы хранили не только чувство Веры Павловны. Вы хранили часть самой себя. И эта часть... она зла. Она хочет выбраться.

— Да, — прошептала Диана.