Владимир Кошечкин – Хранительница (страница 4)
Она не спросила, откуда он знает её имя. На вывеске его не было. В каталогах — тоже. В телефонных справочниках «Архив» не значился. Но интуиция — та самая интуиция, которая никогда её не подводила, — подсказывала: этот человек знает. Не только имя. Он знает всё. Или почти всё. Или то, что она сама о себе забыла.
— Чем я могу вам помочь? — Диана сложила руки перед собой на столе. Жест, который обычно помогал ей сохранять дистанцию, выстраивать невидимую стену между собой и клиентом. Сейчас этот жест казался ей жалким, бесполезным, как картонный щит.
— О, вы можете мне помочь, — ответил мужчина, делая шаг вперёд. — Вы можете мне очень помочь.
Его шаги по старому паркету звучали глухо и увесисто, и каждая половица под его ногами пела свою особую, низкую, тревожную ноту. Он двигался не спеша, с ленивой грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Его взгляд скользил по стеллажам, по свечам, по «планетам» под потолком, но неизменно возвращался к Диане. Как стрелка компаса к северу.
— Вы можете помочь мне найти кое-что, — продолжал он. — Кое-что очень дорогое. Кое-что, что было потеряно... несколько лет назад.
— Здесь много потерянного, — осторожно ответила Диана. — Это книжный магазин. Люди теряют книги, а я их нахожу.
— Это не просто книжный магазин, — усмехнулся он, и усмешка эта была почти ласковой. — И вы это прекрасно знаете.
Диана промолчала. Её пальцы под столом сжались в кулак, ногти впились в ладони, но она даже не поморщилась.
— Мне нужно воспоминание, — сказал мужчина, останавливаясь в шаге от стола. От него пахло дождём и табаком, и этот запах обволакивал её, проникал в ноздри, оседал на языке. — Одно конкретное воспоминание. Вернее... одно конкретное чувство. Очень сильное. Очень горячее. Очень... — он замолчал на мгновение, подбирая слово, — ...живое.
— Я не торгую воспоминаниями, — отрезала Диана. — Я продаю книги.
— Конечно. А я — честный человек. — Он улыбнулся ещё шире, и теперь в его улыбке было что-то почти нахальное. — Мы оба лжём. Я предлагаю пропустить эту часть и перейти сразу к делу. Так мы сэкономим время. Вы его цените, я знаю. Как и я.
Он положил руку на стол. Ту самую — широкую, шершавую, со сбитыми костяшками и шрамом на указательном пальце. Положил так близко к руке Дианы, что она почувствовала тепло, исходящее от его кожи. Тепло — и странное, почти неуловимое покалывание, словно между их пальцами пробежал микроскопический электрический разряд.
Диана отдёрнула руку — слишком резко, слишком нервно для женщины, которая привыкла контролировать каждый свой жест. Он заметил. Конечно, заметил. Его глаза блеснули, и в них мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Я знаю, что у вас есть книга, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Книга, в которой спрятано одно очень ценное чувство. Оно было извлечено у одного человека несколько лет назад. Я пришёл, чтобы его вернуть.
Сердце Дианы пропустило ещё один удар.
Несколько лет назад.
Она принимала чувства у сотен, у тысяч людей. Все они хранились здесь, в лабиринте, каждая книга — на своей полке, каждый стеллаж — в своём секторе. Но была среди них одна книга, которую она не брала в руки уже много лет. Одна-единственная книга, которую она не могла открыть. Которую она боялась открыть.
Книга, в которую она заперла чувство, от которого отказалась восемь лет назад.
Когда ей было двадцать четыре года, и она только-только стала ученицей предыдущего хранителя «Архива». Когда она была молода, неопытна и... глупа. Когда она думала, что сможет управлять эмоциями, не подпуская их к себе. Когда она совершила самую большую ошибку в своей жизни.
— Здесь тысячи книг, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло, неубедительно. — Тысячи чувств. Я не помню каждое.
— Но это вы помните. — Он не спрашивал, он утверждал. — Потому что это чувство особенное. Оно... другое. Оно не похоже на те, что вы храните. Оно живое. Оно жжётся. Оно пахнет.
Диана молчала. Ей нечего было сказать.
— Моя клиентка, — продолжал мужчина, — умирает. Ей семьдесят два года. Она прожила долгую жизнь, но последние восемь лет она просто... существует. Не живёт. Потому что восемь лет назад она пришла сюда и попросила вас избавить её от любви. От первой любви. От самого сильного чувства в её жизни. И вы — вы, Диана, — согласились.
Восемь лет. Диана мысленно перебирала клиентов того периода. Их было немного — она только начинала, «Архив» ещё не был известен, клиенты приходили редко, но всегда — с тяжёлыми, запущенными случаями.
— Её зовут Вера Павловна, — сказал мужчина. — Вера Павловна Снегирёва. Бывшая медсестра. Семьдесят два года. Живёт одна в хрущёвке на окраине. И она умирает. Не в переносном смысле. В самом прямом. Её сердце отказывает, потому что она вырвала из него любовь.
Диана закрыла глаза.
Вера Павловна.
Она помнила. Теперь — помнила. Маленькая, сухонькая женщина с серебряной сединой и глазами, полными такой боли, что на них было больно смотреть. Она пришла в «Архив» ранней весной, когда с крыш ещё капало, а на газонах лежал грязный, ноздреватый снег. Пришла без предварительной записи — просто появилась на пороге, промокшая, продрогшая, и сказала: «Я слышала, вы можете помочь. Я больше не могу. Я так больше не могу».
Её история была проста и трагична. Первая любовь — юный курсант военного училища, с которым она познакомилась в семнадцать лет на танцах в Доме офицеров. Три месяца счастья — чистого, ослепительного, какое бывает только в юности. И потом — страшная весть: он погиб при исполнении. Не на войне — в мирное время, в учебном лагере, от шальной пули во время учений.
Вера Павловна хранила эту любовь всю жизнь. Не вышла замуж. Не родила детей. Посвятила себя работе — стала медсестрой, потом старшей медсестрой, потом легендой отделения. Но каждый вечер, возвращаясь в пустую квартиру, она доставала из старой шкатулки пожелтевшую фотографию и письма, перевязанные выцветшей ленточкой, и плакала. Больше пятидесяти лет. Каждый вечер.
А потом что-то сломалось. Она больше не могла плакать. Не могла чувствовать. Любовь, которую она несла в себе как крест, стала невыносимой. И она пришла к Диане.
Диана помнила эту процедуру. Помнила, как извлекала из груди Веры Павловны светящийся, золотисто-розовый сгусток — тёплый, трепещущий, как пойманная птица. Помнила, как переливала его в книгу — старую, в синем переплёте с золотым обрезом. Помнила, как Вера Павловна ушла — лёгкая, опустошённая, но с улыбкой облегчения.
И помнила, как потом, ночью, она сама сидела над этой книгой и чувствовала, как от неё исходит тепло. Живое тепло. Тепло первой любви, которой у неё самой никогда не было.
— Я не могу вам помочь, — сказала Диана, открывая глаза. — Процесс необратим. Чувство, однажды извлечённое, нельзя вернуть обратно. Оно... умирает.
— Лжёте, — мягко сказал мужчина. — Не мне. Себе. Вы просто боитесь.
— Я ничего не боюсь.
— Боитесь. — Он наклонился чуть ближе, и его лицо оказалось так близко, что она могла разглядеть каждую ресничку, каждую морщинку в уголках его прозрачных глаз. — Боитесь открыть эту книгу. Потому что знаете: вместе с чувством Веры Павловны вы заперли там что-то своё. То, что вы не хотели помнить. То, что теперь рвётся наружу.
Диана отшатнулась.
Он не мог этого знать. Никто не мог этого знать. То, что случилось восемь лет назад, было тайной, которую она не доверила ни одному человеку на свете. Даже предыдущему хранителю, своему учителю. Даже самой себе — она заставила себя забыть.
Но он знал.
— Кто вы? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучало что-то кроме холода. Страх. Надежда. Отчаяние. — Вы не просто наёмник. Вы не просто человек, который ищет чувства для других. Кто вы?
Мужчина выпрямился. Улыбка исчезла с его лица, и на мгновение он стал серьёзным — очень серьёзным, почти печальным.
— Меня зовут Артём, — сказал он. — И я здесь не только ради Веры Павловны. Я здесь ради вас, Диана. Ради нас.
— Нас? — она горько усмехнулась. — Нет никаких «нас». Я вижу вас впервые в жизни.
— Вы уверены? — его глаза блеснули в свете свечи. — Вы абсолютно в этом уверены?
Диана открыла рот, чтобы ответить «да», но слово застряло у неё в горле.
Потому что уверена она не была.
Потому что в его глазах, в его голосе, в его запахе было что-то до боли знакомое. Что-то, что она знала — не умом, не памятью, а чем-то более древним, более глубоким. Чем-то, что живёт в нас ещё до рождения и остаётся после смерти.
— Книга в дальней комнате, — сказала она, сдаваясь. — Второй стеллаж слева. Четвёртая полка сверху. Синий переплёт, золотой обрез, без названия.
— Спасибо, — просто сказал Артём.
И улыбнулся — не криво, не насмешливо, а тепло и почти... нежно.
И от этой улыбки у Дианы снова сладко заныло под ложечкой.
Она проводила его взглядом — как он шёл через лабиринт стеллажей, не оглядываясь, уверенно, словно знал дорогу. Словно бывал здесь раньше. Его силуэт постепенно растворялся в полумраке, и только запах — дождь, табак, тёплая кожа — остался после него, как обещание.
Диана прижала ладонь к груди, туда, где бешено колотилось сердце.
Что-то начиналось. Что-то, чего она не могла ни контролировать, ни предсказать.
Что-то, что изменит всё.
---