Владимир Кощеев – Корсаков. Том 3 (страница 40)

Слишком просто.

Без смущения, без ухода в сторону, без «мам, не сейчас». Иван признавал этот факт так же легко, как и любые другие вещи. Без попытки прикрыться, спрятаться. Именно так, как и должен отвечать мужчина.

Анастасия Александровна кивнула.

— Тогда я постараюсь не возненавидеть её за то, что она принесла тебе эту папку, — произнесла она.

— Она боялась именно этого, — ответил сын, не торопя мать, не сводя взгляда с её лица, но и не давая отбросить папку, как ядовитую змею.

И рядом с ним снова хотелось верить, что пока она смотрит, пока он рядом, она может сделать ещё один шаг. К правде, к свободе, к тому, что чужое влияние отступит. Даже если больно, даже если страшно. Она может сделать шаг вперёд, потому что её дети рядом.

И это важнее чужого навязанного страха.

— Умная девочка.

— Женщина, мам.

Анастасия Александровна на миг прикрыла глаза.

Все они слишком быстро становились женщинами, когда старшие рода вспоминали о престоле.

Она открыла папку.

Первый лист оказался хронологией: сухие строки, даты, имена, приёмы, встречи, пометки Долгоруковых. Так писал бы действующий прокурор, собирая дело перед тем, как дать ему ход. И одного этого хватило для того, чтобы глава рода Корсаковых осознала: здесь если не всё, то практически все факты.

Факты, которые принесла дочь Железной Екатерины, санкционировавшей уничтожение собственной подруги.

Анастасия Александровна читала быстро. Слишком быстро для человека, который видит подобное впервые. Но она видела всё это не впервые, это была её жизнь, которую изложили со стороны посторонние люди в то время как она находилась внутри и считала всё совершенно не тем, чем оно было на самом деле.

Стыд, ошибка, молодость, слабость, дурная влюблённость. Наказание за то, что когда-то слишком много захотела.

Она перевернула страницу.

Михаил Константинович Долгоруков.

Екатерина Юрьевна Шереметева.

Юрий Петрович Шереметев.

Лопухины.

Анастасия смотрела на фамилии, и где-то внутри поднималось не удивление, а мерзкое, почти физическое узнавание. Вот оно то, что всегда стояло за спиной, но не имело лица.

И даже наведённый страх отступил перед растущей в груди яростью.

Всё, чем она жила эти двадцать лет, большую часть собственной жизни, и считала собственной ошибкой, теперь разворачивалось перед ней чужой интригой. Просто за то, что она существовала, а Катька не удержала ноги вместе, её уничтожили, унизили и растоптали. Превратили умную и способную девицу в напуганную мать, которая пыталась удержать мир, пока растут её дети.

— Юрий Петрович, значит, — произнесла она. — А Катя знала. Разумеется, она знала.

Перед её глазами вставала не Железная Екатерина, а та самая Катя, которую она считала своей подругой. С которой они прошли столько, что тогда им, восемнадцатилетним дурочкам, казалось, будто они были вместе всю жизнь. И которая схватилась за нож, едва ей привиделась опасность от подруги.

Иван не торопил, не вмешивался и не говорил ничего, давая ей прожить всё от начала до конца. Она видела без всякого целительского взора, как в нём кипит ярость, как он сдерживает себя от того, чтобы устроить ещё одну войну родов, в которой все виновные в её боли проиграют.

Мальчик, который когда-то тянул ручку к ней, теперь стал сыном, готовым сжечь мир за то, что мир с ней сделал.

— Я не знала всей правды, — после долгой паузы проговорила она. — Но Катя… Она после моего брака смотрела на меня не как подруга. Она меня боялась. Тогда мне казалось, что она боялась за меня, а теперь… Она боялась, что воздействие спадёт.

Иван промолчал, позволяя ей выговориться до конца.

— Я думала, это из-за неловкости, — продолжила Анастасия. — Она получила Мишу. Я получила… твоего отца. Я ведь уже не могла вернуться, не могла занять место рядом с наследником престола, даже если бы захотела. Никто не пустил бы разведённую женщину до императора.

— Здесь есть стенограмма её разговора с Юрием Петровичем.

Пальцы Анастасии на мгновение сжались на бумаге.

— Не сейчас, — сказала она.

— Хорошо, — не стал давить он, давая ей самой выбрать, что и когда узнать до конца.

Анастасия перевернула ещё лист и застыла.

Там уже не было светской хроники, только сухие заключения. Старые, осторожные, мерзко аккуратные. Она читала и вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. Не потому, что слова были неожиданными. Потому что они слишком хорошо ложились на старые шрамы.

Отказаться. Не идти. Не писать. Не просить. Не возвращаться. Не унижаться. Не вмешивать Долгоруковых. Не смотреть в сторону Михаила Константиновича. Не думать, что могла иначе. Принять. Терпеть.

Анастасия Александровна медленно положила лист на стол.

— Я ведь любила его, — произнесла она.

Иван не ответил сразу.

— Я знаю.

Она снова взяла лист и посмотрела на строки.

— Я не хотела возвращаться к Мише, правда. Но теперь не знаю, где в этом была я, понимаешь? Самое мерзкое не в том, что меня увели. Не в том, что Катя знала. Не в том, что Лопухины, Шереметевы и остальные… — она поморщилась, — сделали то, что делают старые рода, когда им кажется, будто люди это — фигуры на доске. Самое мерзкое в том, что я теперь не знаю, какие мои чувства были моими.

Иван встал. Анастасия Александровна хотела сказать, чтобы не подходил. Чтобы она сама справилась. И не смогла. Он обошёл стол, опустился рядом с ней на одно колено и взял её за руку.

Как когда-то в детстве. Только тогда маленькая ладонь помещалась в её пальцах, а теперь его рука была сильнее, теплее, увереннее. И уже сама накрывала её кисть целиком.

— Я не смогу ответить за тебя, — тихо сказал Иван. — И не буду делать вид, что могу. Но я знаю одно. Всё, что ты сделала после, было твоим.

Анастасия посмотрела на него.

— Ты подняла нас, мам, — продолжил он с лёгкой улыбкой, такой светлой, совершенно неуместной в таком разговоре и потому — такой необходимой. — Меня и Катю. Ты сохранила семью, выжила, работала, не позволила отцу окончательно превратить Корсаковых в приложение к своим долгам. Это была ты, мам.

Она хотела возразить, но он не дал сказать ни слова.

— И любовь к нам была твоей.

Анастасия Александровна закрыла глаза, потому что стало по-настоящему больно.

Не от того, что она читала про Лопухиных. Не от того, что увидела фамилию Юрия Петровича. Не от того, что Катя знала. А потому что её маленький сын стал взрослым и теперь знал, как сделать так, чтобы вместо заботы о нём, она поняла, что настало время ему заботиться о ней.

По-настоящему, всерьёз. Не на словах, а как заботится мужчина.

По щекам главы рода Корсаковых, главы корпуса целителей, сильной женщины со стальной волей, не сломавшейся под чужим влиянием, удержавшим мир на плечах, чтобы её дети выросли достойными людьми, пошли слёзы.

Слёзы просто пошли, и всё. Без всхлипов, без глупого заламывания рук, без желания, чтобы кто-то немедленно увидел, как ей больно.

Иван поднялся и обнял её. Молча, слишком много всего и так было сказано за этот день.

Анастасия Александровна уткнулась лбом ему в плечо и просто позволила себе не быть главой рода, не быть главой корпуса, не быть женщиной, которая обязана справляться, потому что иначе всё развалится.

Ваня, её гениальный Ваня не говорил «всё будет хорошо». Ничего хорошего здесь не было. Никакое «хорошо» не могло вернуть ей молодость, выбор, дружбу, любовь, честный проигрыш, честную победу, хоть что-нибудь честное.

Но сын был рядом. Живой, тёплый, её сын. И это значило, что всё было не зря.

— Катя не должна узнать вот так, — сказала Анастасия Александровна, когда смогла говорить.

— Не узнает, — легко кивнул Иван. — Не от меня уж точно.

— Я сама ей скажу, — озвучила своё решение глава рода Корсаковых. — Когда смогу.

Несколько минут они молчали, просто позволяя друг другу держаться. Два сильных целителя, уже взрослая совсем, потрёпанная жизнью, и молодой, горячий, жаждущий исправить мир, как положено всем молодым людям его возраста.

Анастасия закрыла папку, и легче не стало ни разу, но тяжёлый разговор прозвучал, и теперь оставалось только жить дальше. А этому она научилась лучше многих за долгие годы выживания.