Владимир Кощеев – Корсаков. Том 3 (страница 39)

Анастасия Александровна имела доступ к переписке детей. И потому увидела сообщение Дарьи Михайловны. Наследница престола не стала отрывать Ивана от людей. Просто попросила приехать, если успеет.

Хорошая девочка.

Анастасия Александровна усмехнулась про себя.

Нет, Дарью Михайловну Долгорукову было неправильно считать девочкой, хоть та и была молода. Будущая государыня. Ещё только начинающая свой путь, но уже начавшая осознавать, какой нужно быть, чтобы стать достойной короны Российской империи. Просто иногда будущие государыни тоже бывают хорошими девочками.

В коридоре послышались шаги, и Анастасия Александровна сразу поняла, что это Иван. Ей даже не нужно было смотреть оповещение от службы безопасности, чтобы узнать родного сына по походке.

Дверь открылась без стука. Он вошёл в кабинет в форме целителя, с папкой в руке.

Он не переоделся, хотя в корпус был доставлен соответствующий случаю костюм. И почему-то от этого гордость наполнила грудь матери. Как будто один этот факт доказывал, что она вырастила достойного сына.

Одного взгляда на папку хватило, чтобы понять: свеча за спокойный вечер сегодня не понадобится.

— Доброй ночи, мам.

— Доброй, Ваня.

Он закрыл дверь, и Анастасия Александровна сразу осознала, что Иван принёс не просто папку. На его лице не появилась та улыбка, с которой он обычно смотрел на них с Катей. Он был холоден, почти равнодушен, собран и спокоен. Слишком спокоен для восемнадцатилетнего юноши и слишком взрослый для сына, которого она когда-то держала на руках.

Анастасия Александровна положила отчёт на стол.

— Катя уже спит, — сказала она.

— Хорошо, — ответил он, подходя к столу и кладя папку перед ней.

Она физически ощутила, как тяжело ложатся документы. Что бы там ни было, Иван принёс их, как очередную бомбу, которая снова перевернёт мир.

— Это от Дарьи Михайловны? — спросила глава рода Корсаковых.

— Да, — легко кивнул он, и на его лице впервые с порога появилась тёплая эмоция.

— И как? Понравился балет? — с улыбкой уточнила Анастасия Александровна.

После разговора с сыном она опытным путём узнала, что, если думать о Дарье Михайловне не как о Долгоруковой, наследнице престола, будущей государыне, а как о простой девице… То ничего не случается. Блок, о котором говорил Иван, не срабатывал на «какую-то девицу», потому что когда блок ставили, никакой Дарьи Михайловны ещё и в проекте не было.

Иван всё же чуть улыбнулся.

— Балет я не видел.

— Я так и подумала, — усмехнулась в ответ не глава рода Корсаковых, а женщина, вырастившая этого невозможного молодого мужчину.

И снова она почувствовала гордость. Он вырос, стал не просто взрослым, а тем самым мужчиной, о котором рассказывают легенды в благородном обществе, но никто его вживую не встречал. А она не встречала, она знала его всю его жизнь.

И каждый раз, когда Иван напоминал, что любит мать и сестру, её сердце трепетало. Никакой граф, никакой великий князь, никакой император не стоили и мизинца по сравнению с ним.

— Я не зря заехал на балет, — продолжил улыбаться Ваня, прежде чем сесть в кресло. — Это было замечательное завершение дня.

В этой улыбке было достаточно, чтобы Анастасия Александровна на миг перестала смотреть на папку.

Сын любил Дарью Михайловну. Не как женщин Корсаковых — иначе, как и положено мужчине, когда он находит ту самую женщину.

Это уже давно была не догадка, не политическое удобство, не юношеская увлечённость, которую можно было списать на красоту наследницы престола и внезапно открывшиеся перспективы. Он любил Дарью Михайловну Долгорукову так же спокойно, как делал всё важное. Без суеты, без просьбы разрешить, без внутреннего торга.

И Дарья, кажется, любила его.

От этой мысли на сердце становилось теплее. Слишком долго Анастасия Александровна жила в мире, где такое невозможно, потому что общество обязательно накажет пару за чувства. Где власть непременно окунёт одного влюблённого в кровь, а второго втопчет в грязь.

Её взгляд снова упал на папку, и тепло никуда не ушло, но рядом с ним встало что-то холодное.

— Что здесь, Ваня?

Господи, какой же он взрослый.

Иногда это радовало, а иногда пугало до чёртиков. Иногда хотелось ударить судьбу по рукам и спросить, зачем она дала её ребёнку такие глаза. Глаза не юноши, а многое повидавшего мужчины, который уже прошёл через ад и теперь смотрел на мир так, будто ждал от него очередного удара. Как будто он уже не верит, что может быть иначе, когда кругом враги, и нужно бороться за право дышать, а не только за место под солнцем.

Как бы Анастасия Александровна ни старалась, а всё детство Вани и Кати оставалось детством в доме, где мать проиграла будущее семьи. И на одной лишь воле и упорстве старалась дать хотя бы детям то, чего уже не было у неё самой. Но ошибку, пусть и совершённую под воздействием менталиста, как подозревал Иван, и как уже боялась признавать она сама, нельзя было отыграть.

И нельзя было себе простить.

— О тебе, — сказал Иван.

Она медленно выпрямилась.

— Обо мне?

— О том, что с тобой сделали.

В кабинете стало очень тихо.

Снаружи где-то далеко прошла машина. В доме скрипнула доска, видимо, кто-то из охраны сменил позицию в коридоре. Всё это было обычными звуками ночи. Анастасия Александровна слышала их каждый день.

Но сейчас почему-то особенно отчётливо.

— Ваня, — произнесла она осторожно, — если речь о моём браке…

— О нём тоже, — легко подтвердил кивком сын.

Он уже всё решил, всё узнал. Снова сдержал слово и в очередной раз доказал, что вырос из того крохотного мальчика, что Анастасия Александровна когда-то держала на руках и плакала от счастья. Теперь хотелось плакать от боли, которая нахлынула снова, как и каждый раз, когда Иван поднимал эту тему.

— Я давно взрослая женщина, — начала она.

— Знаю.

— И не всякая глупость молодости требует расследования через двадцать лет.

Иван посмотрел на неё так, что она замолчала. И в этом взгляде не было ни мальчишеского упрямства, ни юношеской обиды за мать, ни желания немедленно поставить весь мир на колени. Там было другое.

Он уже знал. И пришёл не спрашивать разрешения, он принёс ответы, и она их прочтёт.

— Мам, — произнёс Иван, — ты имеешь право прочитать это сама. До того, как я начну с кем-то разговаривать. До Лопухиных. До Долгоруковых. До кого угодно. Это твоя жизнь. Не моя месть.

Анастасия Александровна почувствовала, как пальцы сами ложатся на край папки. Ещё не открыла, но уже была внутренне готова пережить очередную боль. Точно так же, как переступала через всё, чтобы защитить собственных детей от мира.

— Ты уже прочитал? — спросила она, хотя ответ и был очевиден, но это позволяло оттянуть момент.

— Да.

Просто, коротко, откровенно. Как и должно поступать целителю — не давая призрачным страхам пациента поднять голову. Есть диагноз, есть лечение, и есть воля человека, который поставит тебя на ноги, хочешь ты того или нет.

— Дарья? — ещё один вопрос, который вырвался сам, потому что всё внутри уже сопротивлялось.

Не открывать папку. Не знать. Подчиняться. Ей нельзя рваться на свободу. Потому что ей запрещено знать правду. Оставайся маленькой, незаметной и живи, пока и это не потеряла.

— Это она собрала, — произнёс Иван.

И в этой короткой фразе снова проступило то, что он на самом деле чувствовал. Сам факт, что наследница престола сделала для него, для них. Он вызывал у Ивана гордость. Он гордился Дарьей.

Вот же проклятый мир. В нём можно было одновременно принести матери доказательства её разрушенной судьбы и гордиться девушкой, которая эти доказательства нашла.

— Хорошая будущая государыня, — тихо сказала Анастасия Александрона, чувствуя, как сдавливает горло. — И хорошая девочка.

Он улыбнулся, правильно понимая, что для неё любая молодая девица всё равно будет девочкой. Как он сам всегда будет для матери сыном, которого она однажды взяла на руки совсем крохой, и с тех пор так и видит его маленьким, нуждающимся в её тепле и любви больше, чем кто-либо на свете когда-либо заслуживал её мимолётного внимания.

— Ты её любишь?

— Да.