Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 98)

— Слышите? — спросил Лизогуб.

— Слышим, угрюмо ответил Гальяш Цялковский. — Я ду­мал — ты лгал.

— Я тоже думал о преувеличении, — признался Фан дер Флит. — Простите, граф.

— Ясно, — мрачно процедил Корвид.

Воцарилось молчание. Потом Лизогуб прошипел, весь дрожа от ярости:

— И ты еще хочешь, чтобы я назвал себя твоим скотским именем, хам с титулом?

— Нет. Для тебя это слишком большая честь.

— Вялые телятки, холуйская кровь, людишки, которыми вечно помыкают, — шипел Лизогуб.

— Я это знал, — спокойно, хотя в сердце накипал гнев, говорил Алесь. — Я знаю, что мы всю жизнь пропадаем из-за собственной доброты. Терпим тех, кто едет на нашей спине. Терпим таких, как ты... Ничего... Недолго...

— Кто вас принимает всерьез? — склонял голову Лизогуб. — Кто вас уважает, безразличные к себе люди? Правильно сказал Ходька: мы вас терпим как форпост против варваров. Все вам делают одолжение, опекая да присоединяя. Просто жаль, что пропадете. И напрасно, потому что только лишние заботы с вами. Руководи, по-отечески опекай, корми...

— Сволочь! — Губы Алеся побелели. — Грабили, жрали, да еще...

— Что у вас грабить? — насмехался Лизогуб. — Какое государ­ство пострадает, не получив трех мешков картошки с этой земли.

Лицо Алеся было страшным. Приступ ужасного дедовского бешенства подступал откуда-то изнутри.

— Брось, — испугался Фан дер Флит. — Они опасны.

Но Игнатий не обращал внимания.

— Одолжение! Одолжение вам все делают. Что бы вы были без нас?

Ощущая, что теперь он не сдержится от гнева, Алесь размах­нулся и, вложив всю свою силу, хлестнул по этой щеке, левой ру­кой ударив под челюсть, снизу.

Лизогуб визгнул, отлетая.

Глаза, губы, весь вид Алеся были такими страшными, что ком­пания медлила броситься на него. Лишь один Корвид мелькнул где-то в стороне, нанося, видимо, один из своих страшных, неза­метных ударов.

Бил в голову.

Но у Загорского реакция против шпаги, против кулака была мгновенной. И он недаром стал головою к вьюшке.

Алесь дернул головою — и кулак Альгерда с маху налетел на медный острый зацеп вьюшки.

Корвид отскочил, согнувшись. Он сипел от боли. С ладони струйкой лилась на пол кровь.

Откинув ногою Язэпа Цялковского, Алесь стал в угол и под­готовился. Налетел Фан дер Флит — по морде, по морде сушеной треске. Ногою в пах Гальяшу Цялковскому... Приближается Лизо­губ... Опять в челюсть.

Вce-таки его вырвали из угла, окружили. Кто-то — может быть, Фан дер Флит — ударил сзади по голове. Лизогуб двинул в грудь...

И внезапно все утихло. Дверь уборной отворилась, и оттуда вышел учитель гимнастики, отставной офицер из молодых, подтянутый и широкогрудый человек со странной фамилией Крест. Креста большинство гимназистов любило, так как он не задавался, не строил из себя учителя, а поскольку спорт едва-едва начинал входить в моду и никто не считал его серьезной дисциплиной, а преподавателя — полноценным, Крест держался в гимназии про­сто и ровно, скорее как не с учениками, а как с младшими дру­зьями. Это проявлялось во многом. Между прочим, и в том, что он никогда не пользовался уборной для учителей.

Все отскочили. Крест стоял, вытирая влажные руки платочком, и белозубая улыбка лежала на его розовом лице.

— Курите в уборной, верзилы? — обратился он к Цялковским. — Все курят, халдеи вы... Будете иметь куриные груди... Вот что.

Все нападавшие опустили головы. Лишь Алесь смотрел прямо в глаза Кресту. Видел, как плавала на важном лице учителя добро­душная улыбка.

— Извините, джентльмены, — произнес Крест, — я случайно слышал все. Я не хотел бы мешать вам. Иначе мне пришлось бы просидеть в уборной до конца рекреации. Не обращайте внима­ния.

Пошел прочь. Потом благосклонно остановился возле Лизогу­ба. Доброжелательно посоветовал:

— Разве так бьют? Если бьешь — бей в живот.

Крест завернул за угол, и вокруг Алеся вновь забурлило. Он разбрасывал цеплявшихся за него, как мог, получая за каждый удар — четыре. В груди свистело. И вдруг мелькнул перед глазами Лизогуб, а потом в глазах вспыхнула острая тьма...

Игнатий воспользовался советом.

Держась за солнечное сплетение, Алесь качался на ногах и не мог дыхнуть. Все вокруг то темнело, то светлело.

Лизогуб стоял перед ним и цедил сквозь зубы слова, которые тоже то исчезали, то долетали откуда-то издалека, то вдруг жуж­жали словно в самом ухе:

— Слушай, ты, дерьмо... Ты, мужицкая кукушка... Ты, грязная белорусская скотина... Мы тебя для твоей же пользы немного по­топчем ногами, поучим... А перед этим ты запомни мои слова... Брось... Лижи руку того пана, который будет лучшим.

Загорского наконец отпустило. Еще мгновение — и он задо­хнулся бы. Невероятно сладкий воздух ворвался в грудь. Начало светлеть перед глазами.

— Иуда! — с всхлипами хватал воздух Алесь. — Мразь!

В глазах стало совсем светло. И тут Алесь увидел за спиною у Лизогуба, в двери уборной, светлоглазого Сашку Волгина. Волгин стоял, поправляя ремень, и смотрел на то, что происходило, с не­доразумением.

— Ты слушай, — гавкал Лизогуб. — Запоминай. Ты запомнишь так как потом мы тебя... для памяти...

— Зап-омню, — впервые выдохнул Алесь. — За-помню.

— Запомнишь... Не вякай об этом своем «крепостничестве». Не вякай об этой своей «Беларуси»... Знай, кто тебя терпит... Знай кому ты раб... Великой Польше, а не Москве...

Ярость вспыхнула вдруг таким пламенем, что у Алеся побелели глаза. Она пришла словно бы с воздухом, который вдохнул он и которым ошибочно дышала эта дрянь.

— Сашка, — выдавил он, — что ж ты смотришь? Бей мерзавцев!

Но он не успел еще крикнуть до конца. Сашка неожиданно поднял ногу и сильно, как страус, пнул подошвой в поясницу Лизогубу. Будто сломавшись, Игнатий подался животом вперед, и тут Алесь, окончательно оправившись, ударил Лизогуба под нижнюю челюсть.

В ладони Гальяша Цялковского блеснуло большое медное кольцо: оболтус натягивал на руку каучуковый тяж накладки. Не давая ему опомниться, Алесь дал Гальяшу правой в висок, и тот покатился по полу.

И тогда остальные с гиканьем двинулись на них. Молотили, хрипели, стремились дорваться поближе.

Было совсем худо. Хотя Алесь и Волгин стояли спиной к стене. Алесь увидел, как Корвид дубасит Сашку. Увидел, что глаза у всех бешеные и что в горячке могут кого-то и убить.

И тогда он схватил плевательницу и — с маху — запустил ею в окно. Стекло со звоном посыпалось на двор. Сашка подскочил ближе к окну и — в два пальца — свистнул разбойническим, чет­верным свистом.

Над двором, над площадкой для лапты резко, как нож, пролетел гимназический зов о помощи.

Внизу, на дворе, а потом на лестнице родился и начал усили­ваться грохот сотен ног. Ближе. Ближе.

...Первым ворвалось в гулкий коридор, побежало на звуки дра­ки «Братство шиповника и чертополоха». Летел как одержимый Мстислав.

— Алеська! Братец! Сашка! Держитесь!

Наддавали за ним, рука к руке, Петрок Ясюкевич и Матей Бискупович. Тяжело сунулся за ними телепень Всеслав Грима.

С маху ударили сзади. Алесь увидел рядом ясные глаза Мсти­слава. Мстислав разбрасывал «аристократов лакейской»... Грима наскочил на Дембовецкого, тяжело согнул его, дал по шее.

— На одного?! На двух?!

Коридор уже грохотал бегом, гулко взрывался голосами. При­бежали «мазунчики», друзья Лизогуба из седьмого и шестого. Их было много.

Братство стояло стенкой. Бежали и бежали новые люди. В ко­ридоре стало тесновато, и драка на минуту утихла, как пламя, в которое положили слишком много дров.

— Друзья, что случилось?

— Панове, цо?..

— Кто кого?

Сашка сбросил с себя Корвида и сразу получил по зубам от Лизогуба. Крикнул:

— Били белоруса за то, что белорус!!!

Толпу просверлил худым жилистым телом шестиклассник Рафал Ржешевский. Выбился из месива. Стал. Взглянул на Алеся не­истово-спокойными синими глазами.