Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 90)

— Что надо пану брату Даниле?

— Тройку для паныча,— бросил дед. — Сейчас.

Кондратий ушел. Некоторое время царило молчание.

— Дедушка, — тихо произнес Алесь, — я вам этого никогда не забуду.

— Не стоит благодарности, — ответил дед. — Я эготист, ты ведь знаешь. Я хочу, чтобы у государственной почты было хоть на два письменных доказательства меньше. Мне не хотелось бы, чтобы тебя с твоим Кастусем за ерунду сослали куда-нибудь за Орскую линию. Как этого твоего хохла.

— Я понимаю...

Вежа вздохнул.

— Сегодня которое?

— Девятое.

— Одни сутки. Если поспешишь, можешь встретить.

— Тогда лучше верхом.

Дед помолчал.

— Так что хватай его на «яме» и тащи сюда. Передай: не при­едет — тебе будет больно, а я за тебя обижусь. Интересно посмо­треть, что это за птица, с которой делиться приходится.

***

С удил коня падало уже мыло, когда Алесь, миновав аллею, ведшую к белым строениям и слепящим маковкам Кутеинского монастыря, вырвался наконец на край высокого плато и увидел крутой спуск дороги, синюю ленту неширокого тут Днепра, а за ней городок, уютно примостившийся между Днепром и неболь­шой речушкой.

Конь, оседая на зад, спускался к наплывному мосту, который неуклюже лежал на воде.

Алесю не было времени рассматривать все. На станции ждал и вот-вот мог уехать Кастусь.

Конь загрохотал подковами по настилу. Воз с сеном попался как раз на середине — и вода залила бабки коню. Конь потянулся к воде. Алесь поднял удилами его голову.

Справа торчали из воды мощные, полуразрушенные арки ка­менного моста, когда-то, видимо, такого широкого, что три воза с сеном могли проехать рядом и еще осталось бы место двум всад­никам.

Это были развалины «моста на крови», на котором когда-то решали свои богословские вопросы заднепровские монахи с их сторонниками и горожане из католиков, возглавляемые школяра­ми из иезуитского коллегиума.

А поскольку на долгие диспуты ни у кого не хватало ни времени, ни ума, то убеждали друг друга в справедливости «своего» Христа способом, в котором было мало толерантности и еще меньше гуманизма. Не последними доводами в этом споре было заушение, разных степеней силы удары Библией или ковчежцем по голове, пинки.

К числу неопровержимых доказательств, которые свидетельствовали неправоту оппонента и с которыми уже не было возмож­ности бороться, принадлежали удар безменом по голове и сбрасывание с высоты в воду. И так продолжалось двести лет, неизвестно в чью пользу.

Свои своих.

Поднявшись на другой берег, Алесь вновь погнал коня. Про­мелькнули с левой стороны замчище, Николаевская церковь и два костела. Поодаль легко возносились в небо две колокольни Покрово-Гуменной церкви.

По Замковой улице вырвался на Петербургскую, высекая под­ковами искры из каменных плит.

Около одноэтажного каменного здания ямской станции стояла запыленная — хоть ты пальцем на ней пиши — почтовая карета, и люди стояли на ступеньках, а кучер с почтальоном привязывали уже веревками сундуки и саквояжи.

Он осадил коня и спрыгнул с него, бросив поводья.

Какие-то не те люди. Старый чиновник с котомочкой... Жен­щина в чепце, видимо, его жена... Семинарист... Два шляхтича из средних.

— Скажите, дилижанс по смоленской линии отправился уже?

В тот же миг, когда спросил это у семинариста, с радостью уви­дел, что не опоздал.

Кастусь сидел у стены, на скамейке. Сидел, положив подборо­док на изгиб руки, и смотрел своими синими глазами, как впрягают лошадей. Смотрел угрюмо и с очевидным унынием.

Это был тот и не тот Кастусь. Волосы по-прежнему падали на­зад, показывая высокий и чистый лоб, но были длиннее. Еле за­метно пробивались усы, и у парня рот казался, от тусклой тени над ним, еще более властным.

Одет он был в сюртучок, в бежевые нанковые панталоны и за­пыленные полусапожки. На красивой мускулистой шее стягивал воротник белой сорочки широкий красный галстук.

Кастусь занимался тем, что водил ладонью по деревянным ба­лясинам крыльца. Алесь знал зачем: ладонь руки, если вот так поводить минуту, становится приятно-шершавой, как аксамит, и словно чужой. Вот и действительно... прижал ладонь к щеке. Загорскому стало немного смешно.

Калиновский поднял голову и длинным недоуменным взором, словно не узнавая, обвел темного от загара юношу.

— А я вот дам, так ты и ногами накроешься, — напомнил Алесь. — Пяты задерешь.

Губы Кастуся содрогнулись. Что-то медленно подступало изну­три к его сознанию. Но только бросив глазом на кожаные штаны юноши, темные от конского пота с уголка вплоть до щиколоток, понял и поверил.

— Алеська...

— Кастусь!..

— Господа, — объявил водочным голосом станционный смо­тритель. — Проша садиться.

— Я... еду сейчас, — еще тише произнес Кастусь. — Вот и ди­лижанс.

— Пошли они со своим дилижансом! — выкрикнул Загорский.

Кастусь смущенно мялся. И тогда Алесь протянул ему руки.

— Кастусь!.. Вот так Кастусь.

— Алеська! Братец! Алеська!

Они бросились друг к другу в объятия.

***

Всадники неспешной трусцой выехали из дремотной сени ве­ковой пущи и увидели под страшным крутым обрывом Днепр. Он спокойно и редко блестел, скакал мелкими волнами, как синее се­ребро.

Они ехали одни, далеко впереди всех остальных. Логвин с под­ставными был виден чуть не за версту.

...Ночь спали в наемном возке, а возле Дощицы встретили тре­тью подставу и опять пересели в седла, хоть из Кастуся был и не совсем хороший ездок.

Кастусь ехал на снежном Урге, тот был поспокойнее. Алесь на Тромбе, который никого не хотел знать, кроме хозяина.

— Дивной какой красоты кони, — удивлялся Калиновский.

Алесь улыбнулся.

— Знаешь, мне однажды, еще ребенком, приснился удивитель­ный сон. Понимаешь, была ночь, и туман, и длинные конские шеи над белым озером. И кони. Белые, дивной красоты. Я лежал воз­ле погасшего костра, а кони склоняли головы и дышали тепло. А между коней стоял мокрый жеребенок. Снежный весь, а хвост смешной, толстый... И туман сбегает, а повсюду белые кони.

— Ты, Алесь, порой стихов не пишешь?

— Пробую, — краснея, ответил Алесь.

И тут услышал что-то такое, чего никак уж не ожидал от Ка­стуся.

— И я иногда... тоже, — естественно и просто признался друг.

— И... хорошие стихи?

— Где там, — вздохнул Кастусь. — Чтобы писать хорошие, надо все время трудиться. А я... Мне кажется, не в этом теперь наша судьба.

Алесь удивился, так помрачнело внезапно лицо друга. Что-то мучительное появилось в его глазах. Он был совсем не похож на Яроша Раубича, его друг, но общее выражение глаз, губ, сдвину­тых бровей сделало их на минуту очень похожими.

— Тебя что-то угнетает? — спросил Загорский.

— Потом, Алесь.

— Вижу, — настаивал Алесь. — Ты не хочешь, но...

— Я не хочу, но это выше меня.