Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 89)

А между тем последних слов императора, за которые так распинались тысячи гедиминов, совсем не было. Их придумали потом, чтобы люди учились гибнуть без роптания.

Просто в один из ужаснейших для империи и счастливых для потомков дней император ощутил — который уж раз — унизительный приступ малодушия и разочарования в собственной жизни, в собственном царствовании — с первого дня, когда грянул первый залп и взревела по мятежным каре картечь, и до этого.

Все было ни к чему, ненужно, вредно.

Все, что делал.

И тогда он вызвал лейб-медика Манта и приказал, чтобы тот дал ему яда.

Мант, как и все вокруг, как все до последнего, кроме тех, в Сибири, считал, что приказы надо исполнять беспрекословно, что можно нарушать заветы Божьи — по одному либо все десять вместе, — но нельзя усомниться даже ни в едином слове, которое исходило из этих губ.

Он дал.

И тут наступил новый приступ малодушия. Человек, который будто бы учил потомков умирать, понял, что ему нет дела ни до ненужности своих деяний, ни до собственной вредности.

Что ему было до тысяч могил, до руин величия, до разоренной, доведенной до нищеты земли. Он, который не моргнув подписывал смертное количество шпицрутенов, хотел жить, цеплялся за жизнь.

Он попросил у Манта противоядия.

Но Мант был достойным сыном сорокалетней системы. Он по­нимал дело так, что, если от него требуют яда, он должен дать яд верный, скорый и милосердный.

Мант пожал плечами.

Ничего не научило потомков и историографов: ни сотни тысяч других кончин, ни даже смерть этого человека. Из неблаговидной и некрасивой истории они сделали один вывод, по лаконизму и величию похожий на афоризмы золотой латыни.

«Учись умирать».

***

Давно, еще тогда, когда Алесь мало в чем разбирался, он спро­сил у старого Вежи:

— А что будет, если царь умрет?

Вежа с усмешкой — поверх руки — смотрел на него хитрым, с искоркой, глазом.

— Дурак, — ответил Вежа. — Это у тебя — ну точно как в анекдоте мужицком.

— В каком?

— Да так... Спрашивает один мужик другого: «А что будет, если Бог умрет?» — «У, — говорит, — дурак... А Никола святой зачем?» Помолчал и добавил:

— Найдется кто-то на нашу шею.

XXVIII

В августе тысяча восемьсот пятьдесят пятого года к Алесю. ко­торый в это время жил в Веже, прискакал из Загорщины Логвин, привез письмо в грубом пакете из серой бумаги.

«Дружище, — писал Калиновский. — Я закончил свою мачеху-прогимназию. Еду поступать в альма-матер. В Москву. Хотелось бы увидеться с тобою, да только знаю: невозможно. Чуть-чуть под­заработал, получил у начальника губернии паспорт и подорожную за номером пятьдесят шестым. А в ней — все. Двуглавая курица, рубль серебром гербовых взносов, приметы (лицо — овальное, тяжелое, лет — семнадцать, рост — средний, волосы — темно-русые, брови — черные, глаза — синие, нос и рот — умеренные, слегка великоватые, подбородок — обыкновенный, — расписали, хоть ты на Ветку, к раскольникам, сбеги, и то найдут). Такая че­пуха! Начинается подорожная, как оказалось, словами: «По указу Его Величества государя императора Александра Николаевича...» Даже вот как! Будто бы каждого из путешествующих хлопает по плечу: «Езжай, братец, счастливого тебе пути».

Вот я и еду. В Минске сделал остановку на четыре дня и отсюда пишу. Город большой и довольно-таки грязный. Только очень по­нравилась Золотая Горка с часовней старого Роха. Деревья вокруг, и так красиво блестит поодаль Свислочь, и дома за ней и церкви. Хорошо сидеть и мечтать.

Путешествие, пока что, нравится. Едешь себе, ни о чем не ду маешь, звонок не звенит, впереди — свобода, видишь людей и другие места.

Десятого попаду, если верить подорожной, в Oршу. Буду там часа четыре и совсем близко от тебя, каких-то сотню с лишним — точно не считал — верст. Но это тоже далеко, так что не увидимся и на этот раз. И дорого. Мне прогонных за две лошади с проводником вышло что-то около семи рублей, тебе будет — в два конца — рубля два с половиной. Чего уж тут. Так ты в это время просто подумай, что я близко, и я обязательно почувствую.

А когда закончишь на будущий год гимназию — что полагаешь делать? Сидеть медведем в своей берлоге или ехать учиться даль­ше? Если другое — езжай туда, где я. Поговорим обо всем. Есть много интересных новостей».

Алесь пошел к старому Веже. Тот сидел на своей обожаемой террасе.

Внук остановился, не желая его беспокоить.

Я слышал тебя еще за пять комнат, — не поднимая век, молвил дед.

На внуке были пантуфли на толстой мягкой подошве.

— Что у тебя там? — протянул руку Вежа.

Алесь подал ему письмо.

Старый пан раскрыл глаза.

— Твой Кастусь, — понял он. — Ты даешь мне, чтобы я прочел?

— Да.

Пан Даниил далеко отставил руку с письмом и начал читать.

— У него хороший ровный почерк, — отметил он. — Он порой не из «осмотрительных и аккуратных»?

Глаза его, видимо, увидели слова «двуглавая курица», и он улыбнулся.

— Извини, сам вижу, что это не совсем то. Ну, а что, если где-то в Бобруйске сидит почтмейстер Шпикин?

Красный Алесь пожал плечами.

— Печать, — объяснил он.

— «Печать», — передразнил дед. — Печать можно снять горя­чей бритвой, а потом посадить на место.

Дочитал до конца.

— Из небогатых, — сказал дед.

— Я говорил вам это, дедушка.

— Вы и в дальнейшем намерены пользоваться услугами госу­дарственной почты для передачи друг другу свежих сравнений и искренних излияний чувств, похожих на эти?

— Мы иначе не можем говорить. Мы далеко друг от друга.

— Зачем ты предложил прочесть мне это?

— Я хотел еще раз показать вам, какой... какой он.

— Если ты хотел показать мне, как он умен, то ты не мог бы достигнуть своей цели лучшим образом. Я в восторге от его ум­ственного уровня и... гм... осторожности.

Он протянул руку за цигаркой.

— Я на седьмом небе от его благородного восхищения родиной. Mais il faut aussi quelque inteligence¹.

Дед, ни слова больше не говоря, пускал пахучий дым и писал цигаркою в воздухе какие-то дымные иероглифы, которые рас­плывались раньше, нежели кто-нибудь мог бы их прочесть. Он делал это долго, очень долго.

Мысли деда прочесть было труднее, чем эти серые живые зна­ки в воздухе. Кондратий появился в двери неожиданно.

— Что? — спросил Вежа, — никого больше не было?

— Я был ближе всех, — ответил Кондратий.

Алесь сообразил, что все это время Вежа держал ногу на звон­ке под столом.

— Слушай, молочный брат, — обратился Вежа, — я знаю, ты сам ощутил, что нечто случилось в доме. Возможно, хотел узнать, что привез Логвин.

— Очень надо, — буркнул Кондратий.

— Но ты все-таки не мальчик, чтобы идти на каждый звонок. Ты — брат и досмотрщик лесов. Твоя жена — вторая хозяйка в доме после Евфросиньи.

— Хватит уж, — огрызнулся Кондратий. — Никто не запретит моей жене помыть пол, если она захочет. Пани такая!

Дед осекся.