Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 69)

Пошла сухая горная трава. Справа от меня, на круче, возноси­лось в небо Чертово Копыто.

Я выбрался на дорогу и быстро пошагал вниз.

Ползли по склонам между низкорослых лесов, похожих на кустарники, серые пятна, и приглушенно долетало оттуда «глок- глок» колокольчиков овечьих отар.

Теперь я спустился низко, и вокруг были одни морщинистые горы.

Что-то тусклое появилось сбоку меня: слабая еще, невырази­тельная на сером тень. Моя тень. И я подумал, какие они были бедные, несмотря на богатство, ожившие под моим пером. Какие жалкие! Как тень.

А тень появилась и теперь все густела и густела, так как луна, поднимаясь над миром, становилась ярче и наливалась светом.

В ложбине пустели каменные коробки каких-то низких стро­ений, заросших шиповником и колючками. И это было как на Марсе, где пески заносят руины старых городов. А луна рождала в строениях тени и делала морщинистую почву взгорий совсем голубой.

И внезапно великое счастье родилось в сердце. Я жил, и я шел между руин, под этой голубой луной, я продирался через колючки, которые даже поскрипывали под ветром от мертвой сухости. И я шел навстречу тому, о чем знал в этой теснине один я. Лишь один.

Я миновал теснину, и после аромата сухой земли, колючек и полыни теплый, роскошный, безграничный аромат моря, его без­остановочный шум наполнил мне уши и сердце.

Море горело лунным огнем между сухих скал.

...И все эти дни и ночи я жил им, даже когда не видел его.

Жил в скалах, жил в степях, жил среди морщинистых теснин.

И порой, проснувшись ночью и бессонно лежа с раскрыты­ми глазами, либо поздним вечером, работая за своим столом, я вздрагивал от неожиданного ощущения холода и дикого осеннего уныния.

Потому что за окнами стоял глухой шум, бывающий у нас толь­ко поздней осенью, когда порывы ветра бегут по голым верхуш­кам неприютных деревьев.

А потом мне сразу становилось тепло, и я вспоминал и улыбал­ся про себя во тьме, так как это было — Море!

XXI

Рождество отметилось свежим и пушистым снегом. Снег был на всем: на столбах заборов, на крышах, на деревьях, на шубе ночного сторожа и в ведрах с водой — только пронесенных от колодца к хате.

Земля помолодела.

Майка Раубич, проснувшись перед рождественским утром, сразу поняла, что на дворе снег, так светло было в комнате. И она выскочила с постели, запахнула на подушку одеяло, чтобы разошлось тепло, и босая подбежала к окну.

За окном было белое и черное: снег и ветви деревьев. А на заборе сидели две длиннохвостые сороки и напоминали собой поварешки, украшенные парой коротеньких крылышек.

Ноги немного зябли на полу, и девочка бросилась опять в по­стель, которая не успела, благодаря ее хитрости, остыть, и даже засмеялась от счастья, что тепло, что на дворе снег.

А потом задумалась, не зная, показалось ей то, что она видела прошлым вечером, или было в действительности.

Накануне нянька Тэкля страшила ее, что вот подходит Рожде­ство, и теперь как раз простор для различных бесов, которые спе­шат перед Божьим Рождением нахватать себе как можно больше озорных и непослушных девочек.

— Банник вот... Как во-озьмется за бок, да ка-ак потянет под полок, да как начнет щекотать — тут уж молись как хочешь — не поможет. Потому что не слушалась родителей и няньки Тэкли.

— А каков он, Банник?

— Страшный, — отрезала Тэкля. — Одежда у него из веников; вместо усов — два банных опарыша. А сам весь курится, как пар. И горячий такой, щекотный.

— Не верю я тебе, бабушка. Вон говорили на празднике Огня¹, что Паляндра страшная. А это был Тодорка-водовоз. И смешил де­тей. И совсем он не страшный.

— А вот поглядишь, поглядишь, — страшила старуха.

И тогда Майка решила посмотреть. После ужина она, вместо того чтобы идти в библиотеку, накинула шубку и украдкой пошла мрачным парком к бане. Она не боялась, что ей помешают: отец всегда позволял ей делать то, что она пожелает.

Пронизанный ветром, звонкий от мороза парк, редкие стылые звезды в ветвях. Скрипнула калитка в частоколе, высоком, страш­ном во тьме, с конскими черепами, невыразительно белеющими во мраке.

Она действительно увидела Банника. В бане светился желтый блеклый огонек, и девочка, прильнув снаружи к восьмиугольничкам толстого, пузыристого стекла в свинцовой раме, увидела веничный предбанник, похожий на пещеру, мохнатый от сотен веников, и на скамеечке — Его.

Он был похож и не похож. Веники были не на нем, а вокруг. По-видимому, разделся и сбросил их. Но даже без веников он был страшен, хотя совсем не курился: такой черноволосый, темный и невыразительный сквозь стекло.

Вздрагивая от страха, она расплескала нос о стекло и округлив­шимися глазами следила за ним.

Банник, видимо, услышал что-то. Он поднял глаза и посмотрел в окошко.

Она оторвалась от стеклышек, скатились вниз по лесенке с га­лерейки и бросилась бежать так, как не бегала никогда в жизни. Едва не потеряла в кустах шубку, поцарапала руки в живой изгороди, больно ушиблась ногою о камень. А теперь вот лежала и думала, было это или нет.

Истопник в коридоре грохнул дровами о железный лист возле печки, и она представила, как хорошо эти дрова пахнут: свеже­стью, ароматом морозного дерева и подтаявшим снежком.

Ярош Раубич, войдя в комнату, тоже принес аромат снега и чистоты. Сел на краешек кровати.

— Что ж ты лежишь, доня? Сороки снег принесли.

— Я еще чуточку-чуточку, — ответила она.

Лицо Раубича, когда на него не смотрел никто из чужих, было совсем не желчным. И глаза смотрели без любопытства, не тяну­ли душу из чужих глаз. Было в них даже что-то виноватое, что-то вроде вечного осознания какого-то упущения в том, что он делает.

Майка игралась браслетом, повертывая его на отцовском за­пястье.

— Шиповник, у-у, как колется... Курган, у-у, как высится... А это вот «бу-у» страшный рогатый бык. Гам — и съест.

— Бык? Это зубр.

— А зубр разве не бык?

— Пусть так. Но ведь зубры никого не едят... Однажды шлях­тич в крепкий мороз ехал пущей, намостив в сани сена. Зубру захотелось сена. Он подошел, осторожно подцепил сонного шлях­тича на рога и положил его на снег.

— Неправда, папка. А кони?

— А кони думали, что это корова. Кони ведь не боятся коров.

Майка засмеялась.

— А потом зубр пошел за санями и ел сено, пока не умял все. А шляхтич ругался: «Корова ты противная! Бык ты чертов! Чтоб тебя так волки умяли, как ты мое сено умял, чтоб...»

Девочка, смеясь, приникла щечкой к железному браслету.

— А зубр?

— Съел и пошел. Они добрые. Они страшны только для врагов, зубры.

— Лакомка зубр. Хороший зубр. У, какой железный!

Раубич погладил ее по голове.

— Хватит, детка. Не надо тебе играться с этой штукой. Это игрушка для взрослых.

Приподнял ее вместе с одеялом.

— А я тебе секрет скажу. Хочешь?

— Хочу.

— Алесь прислал за тобой коней. Хочешь с мамой съездить к нему на Рождество?

— А ты?

— Я не могу, — серьезно, как взрослой, пояснил Раубич. — Мне надо поехать аж на другой конец губернии. Понимаешь, мужские дворянские дела. Тебе это не интересно. Так хочешь?

— Хочу, папка, — вздохнула она. — Только тебя жаль.

— Тогда одевайся. Сама. Как взрослая. Одевайся, Михалинка

И сам развернул вокруг ее кровати и умывальника японскую ширму с дивными шитыми цаплями, — каждая пушинка-ниточка на каждом перышке была видна — и коршунами на янтарных скалах.

— Папа, — спросила из-за ширмы Майка, — Банник есть?