Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 61)

— Одни других. Великая война за скорлупу выеденного яйца. Княжества, как нынче мудрствующие гегелисты говорят, «и-де- оло-гических» лаптей против герцогства «те-о-ре-тических» ма­нишек. Абсолют глупости! Будете резать «тупоконечников» — не надейтесь на меня.

«Ах, не о том они все, не о том, — думал Алесь. — Резня... одни... другие... времена... Нет ничего такого. Все — едино, и нет над этим единым ни власти времени, ни власти расстояния, так как мысль объединяет всех».

Все было дано ему: любовь родных, красота земли и картин, своя красота, — он знал, догадывался о ней, — рассвет настоящей жизни, путешествия, неожиданно новые, волнующие улыбки де­вушек, книги, оружие, распростертый полет коня в прозрачном воздухе осени, аисты, сны о белых конях, предки и потомки, ка­кая-нибудь хорошая работа, дружба.

Весь мир.

...Даже невозможное принадлежало Алесю. Он был хозяином времени, веков, просторов, так как все люди великой реки и все Люди, весь Род — это он, а он — они.

...Окончательно он понял безграничное и бездонное счастье, разлитое для него, в один из вечеров, когда забрел в заглохший уголок сада, невдалеке от обрыва любви. Там росла маленькая еще груша, а вокруг был золотисто-туманный воздух конца августа. Он сел на камень, поднял глаза и застыл: груша цвела большими золотыми цветками.

Клубень «золотого шара» неизвестным образом попал под грушу и, достигнув докуда мог, выкинул пышный букет желтых цветов, среди которых висели сочные румяные плоды. Издалека казалось, что эта груша расцвела сказочными золотыми огнями. И он не удивился, ведь все было для него, и это было лишь первым осуществлением невозможного.

Груши цвели для него золотыми огнями.

XVIII

Осень была красивой и умеренно туманной. Будто под теплым серым одеялом лежала каждое утро усталая, ласковая земля. И лишь часа за два до полудня первый луч белого, неяркого солнца пробивал покров и радостно падал в пожелтевшую траву. Тогда повсюду начиналось господство радуг: мерцала паутина на траве, на заборах, укрытых подвесками капель, на череде в перекопан­ных огородах, на блестящих, будто лакированных, боках тыкв под козырьками.

Это были маленькие радуги. А большие сияли выше: между кустарников, между придорожных ив, между самых высоких де­ревьев над лесными тропами. И каждая красовалась, с немного грустной радостью показывая, как она похожа на маленькое сол­нечное гало. А хозяева «радуг» ловили в них последних осенних пушек — на радость себе — и золотистые узкие листочки ив — на радость каждому, у кого возникло желание остановиться и посмо­треть, на радость всем добрым людям.

Позже солнце разгоняло туман, и мир тогда лежал перед глаза­ми далекий, покорный, неяркий — тоже показывая, какая в нем может быть даль, какой простор.

«Посмотри, человек. Видишь сухую полынь на дальней меже? Да к ней ровно полторы версты. А то, серенькое, видишь? Ну, там, где еще рыжие кони на жнивье? Такие рыжие-рыжие на желтом- желтом. Так это Витахмо. Никогда ты его не увидишь, кроме этого дня, который я щедро дал тебе. Смотри. Дыши!»

...В один из таких дней Алесь проснулся, увидел теплый туман за окном, поредевшую листву итальянского тополя и понял, что се­годня охота будет обязательно. Кто будет сидеть в такой день дома?

И правда, не успел он одеться, как отец прошел по коридору к охотничьей комнате, стукнул в дверь Алеся и пошел дальше, на­певая свежим после сна голосом:

Та-та-ти, та-та-ти,

Рог поет уж на пути,

Ра-ным-ра-но,

Сбор у ракиты,

Саквы сваляны,

И бичи подвиты,

Подви-ты,

Подви-и-ты.

Это было, действительно, так похоже на пение рога, игривое пение бодрого рога в тумане, что Алесь засмеялся.

У каждого охотника были такие припевки, под пение рога и на каждый случай охотничьего счастья. Кто век целый стихов не ви­дел, и тому следовало придумывать такое для себя, плохо или хо­рошо. А остальное зависело уж от способности и страсти. У отца припевки были хороши. Надо было еще и себе придумать... Зна­чит, судя по песне, сегодня за взятое ружье будут бить, а то еще и сломают оружие, чтобы не совершал позора и не ломал обы­чая. Только псы и короткие бичи — корбачи, подвитые на конце свинцом... Хорошо. Боже, какой длинный и счастливый ожидается день! Еще только пять часов утра!

...Выехали со двора «малой охотой»: только отец, Алесь, не­рушимый длиннозубый Кребс, а из слуг — спокойный Логвин, мрачноватый старший доезжачий Карп, коричневый и обкуренный, как пенковая трубка, пять псарей да Халимон Кирдун. Этот увязался, «чтобы следить за панычом», а вернее, чтобы сбежать на сутки-двое от красавицы жены. Он так ее и не «научил», а потому был угрюм, и Алесь жалел его.

Алесь был на Урге, Кребс — на Бьянке (выехал выгонять ее), пан Юрий на грудастом и легком огненном Дубе, псари — на различных конях.

С собою взяли двух хортов, которых крепко держали на сворке, пока не выедут на большие ровные поля, — зверь настойчивый, может и разбиться; да пятерых гончих: Знайда, Стиная, Анчара, Стрелку и Змейку. На трех остальных псарей были три собаки-пиявки, если, может, выгонят из Банадыковых Криниц одинца¹.

Кирдуну не дали ничего — лишь бы только с коня не упал.

Ехали в утреннем тумане, молчали. Не бряцала подогнанная сбруя, только конь порой попадал копытом в вымоину, и тогда раз­давалось и сразу же глохло в тумане звучное чавканье. Всадники казались в тумане огромными, каждый едва ли не с дерево ростом.

Алесь ехал рядом с Логвином, почти стремя в стремя, видел спину Карпа, обтянутую зеленой, блеклой от измороси, венгер­кой, видел дуло ружья — оружие все-таки взяли, намеревались завтра, после ночлега у кого-нибудь из соседей, попробовать об­ложить оленя, а во время сегодняшней охоты оставить его где-то под стогом и под досмотром Кирдуна.

Отец оглянулся — Алесь увидел его глаза, очень синие и про­стодушно-хитрые, как у молодого черта.

— Кребс вместо корбача тросточку взял, — шепнул он. — Толь­ко волк на него, а он его тросточкой по пасти — шлеп-шлеп. «О но, мистер волк. Но-но! Англичан нельзя».

— Но, — совсем неожиданно отозвался Кребс (а ехал ведь, ка­жется, далеко). — Англичан можно. Нельзя глюпых и злых шут­ников, считающих англичан ду-ра-ка-ми. От них у волка бр-рум в животе.

Отец шутя втянул голову в плечи.

— Застигли, брат, нас с тобою в горохе, — бросил он.

Алесь засмеялся. Опять тишина, глухие шаги да изредка, бо­дрое в свежем тумане, фырканье коня.

...Ехали по саду. Наплывали неожиданно и исчезали за спиной влажные яблони. Алесь заметил в поредевшей бурой листве два забытых яблока. Оборвал, разломил, оделил Кребса, отца. Заметил суровый взгляд Карпа, протянул половинку ему.

— Не надо, паныч, — проговорил Карп своим звонким и не­много сиплым доезжачим голосом. — Ешьте уж на здоровьечко. Это — не картошка.

Яблоко было все насквозь студеное, в холодных дождевых ка­плях. И он откусил с хрустом и проглотил, как само здоровье про­глотил.

Деревня открылась за садом верхушками колодезных журав­лей, шесты которых плавали над туманом и порой исчезали в нем, чтобы опять вынырнуть, с глухим бряцаньем невидимого в тумане ведра.

— Панская охота, — прозвучал чей-то нереальный, будто сквозь дремоту, голос. — Вола съедят, а зайцем закусят.

Потом что-то надвинулось с обеих сторон: по грибному запаху прелой листвы можно было догадаться — лес. Влажным здоровым холодом пробирало до костей.

Долго ехали лесом. Туман понемногу рассеивался. В сером све­те вырисовывалась мокрядь листвы.

Над тропой висели красные плахты рябин.

Лес начал редеть. Травы, ветви, свежие распростертые кустар­ники плакали чистыми росинками. И цвета всего вокруг — мухо­моров, пунцовых кленов и багряных молодых осин — были не­яркими в тумане, но зато более глубокими, от влаги. Все начало обмыто проступать, как на переводной картинке.

А когда они оставили лес и въехали на вершину гряды — перед их глазами, вся в белом молочном солнце, открылась земля.

Она лежала насколько достигает взор, еще не яркая, но понем­ногу будто набиралась от солнца красок, цветов, оттенков. Розо­вой становилась роса, радужным — вереск. И в небе, еще белесом, как снятые сливки, все яснел прозрачный голубой цвет.

И тут неожиданно запел рог Карпа. Неожиданно далеко, не­ожиданно светло, будто грустно молился солнцу и просил проще­ния за ту кровь, которую они сегодня прольют.

Солн-це, солн-це,

Вста-вай, вста-вай,

С донца, с дон-ца, с дон-ца

Тум-ман выл-ливай.

Зверей,

Зве-рей давай,

Вол-ков,

Веп-рей

Да-а-вай.

Это был сигнал переставить карабины сворок «на рывка», ког­да стая освобождается одним движением руки. Зверь мог вски­нуться едва ли не из-под самых копыт.

Двинулись дальше, по шершавому жнивью. А день все голубел, и солнце, уже слегка теплое, начало сверкать на стволах. И Але­сю вдруг стало так радостно, что он негромко, и тоже на мотив и голос рога, сам собою пропел:

Гуськом они едут в предутренней мгле,

И солнце играет на каждом стволе.

Отец подозрительно посмотрел на него.

— Что это такое хорошее? — спросил он.

Алесь застыдился.