Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 47)

Стреляли час, не по людям, а по стене. Управляющий хватался за голову. Пускай бы били во врата, их и восстановить легко. Нет, бьют в стену.

...А пан с окаменевшим лицом приказывал пушкарям сыпать двойной пороховой заряд:

— Ничего, не разорвет! Сыпь! Бей... И вот что, накалите ядра. Бейте ими по крышам! По крышам!

Монахи сначала стреляли, а потом бросили. Видно было, как они поднимали к небу руки, стоя на стенах, а вокруг мчалась, вер­телась красная преисподняя. В багряном зареве лицо пана стало ужасающим...

Пылали щепяные крыши... И вот со страшным грохотом обру­шилась, упала в облаках красного дыма угловая башня.

Осаждавшие ворвались в охваченный пламенем монастырь.

Монахи не защищались. Управляющий рвал на себе волосы. Отца келаря, спрятавшегося на помойке, за оскорбление тыкали носом в конский навоз.

Перед вратами, на голой земле, два мужика проявляли иници­ативу, стегали отца игумена, предварительно сняв с него куколь.

— Вот тебе «дзекало»! Вот тебе «пришелец»! Ты пана так? Пана?!

Дочь и ее мужа вытащили за стены, скрутили и бросили в раз­ные возы.

Пану было мало. Гнев душил его, тот гнев, от которого он не мог избавиться столько времени.

Страшная кавалькада двинулась назад. По дороге взяли без боя, лишь выломав врата, католический монастырь и за сутки выпили в нем все вина и ликеры.

Праздновали. И с горя тоже.

Монахи, обрадованные позору конкурентов, сами угощали вояк. Черт с ними, с ликерами! Будут еще. Но ведь пан схизмати­ков попирал. И поэтому столы просто ломались.

Подступали потом, пьяные — приспичило, — и к монастырю монашек-визиток и грозились взять, но пожалели женщин. Визга много!

...Невесту, когда приехали домой, пан повелел запереть в даль­них комнатах. Жениха — бросить ручному медведю, который со­всем по-братски любил людей, обнимал и ласкал человека, лизал и сосал волосы и лицо, так что некоторые, особенно деликатные оставались почти без кожи на щеках.

Пан сел и думал часа два. А потом впервые после кончины жены слезы брызнули из глаз. За что?

Осушил их и повелел привести жениха. Того освободили из мягких объятий медведя всего облизанного, розового.

Пан Данила встретил его, сидя за столом, на котором стоял ду­тый зеленый штоф.

— Ну?!

Молодой человек молча заколотился.

— Выпей. Полегчает.

Тот выпил.

— Как же это вы? И не спросились.

— Она сказала, что все равно за военного не отдадите.

— Правильно, — грозно подтвердил Загорский. — От военных, жандармов слушающихся, все злое на земле. Они в пушечки игра­ются, они на рассвете приходят за добрыми людьми... Почему ору­жие не сложил перед сватовством?

— Честь.

— А ты знаешь, что их породу когда-нибудь на парапетах ци­таделей расстреливать будут? Как собак! За все горе!

Молодой человек всхлипнул.

— Ты чей?

— Полоцкий.

— Пей еще, — смягчился Данила. — Православный?

— Православный.

— Усадьбы есть?

— Одна деревня.

— И то ладно. Становись на колени!

Тот опустился. Пан отвесил ему три громкие оплеухи.

— Не служи курьяну⁵. Не сватайся за спиною. Не ищи у церковных крыс спасения... Встань... Сядь... Пей... Голоден?

— Да...

— Кондратий, курицу зятьку. Каплуна! Чтобы помнил, что ка­плуну служил.

Молчали. Пан Данила пил водку, лицо его было страшным.

— Службу оставишь сегодня же... Перейдешь в униатство...

— Вы ведь православный...

— Я не православный. Я никакой. А ты перейдешь, чтобы никогда с теми не сталкиваться, у кого защиты искал. Пускай еще один плевок в рожи получат... А то они слишком уж Спасу молят­ся, тому, который овец под нож кладет... Спасу с секирою в морде.

Помолчал.

— Получите две тысячи душ. И отправляйтесь в свою деревню. С глаз долой. В Вежу и Загорщину ей — никогда. Деньги будете получать аккуратно. Когда увижу, что исполнил мои повеления, что не будешь служить этой тронной б... с утонченными ручками да со слепящей улыбкой, когда узнаю, что дочь забеременела — получите на все души дарственную. Все... Можешь брать и ехать.

И подняв его с кресла, как куклу, поцеловал в лоб.

— Ступай... сынок.

— Неужели вы с нею попрощаться не захотите? Она ведь вас любит.

— И я ее люблю, — ответил пан. — Но за то, что она забыла, от чьих рук ее мать погибла, нет ей прощения... моего.

— Я виновен, — осмелился молодой человек. — С меня и спра­шивайте.

— Твоя вина — в огороде хрен. На то мужики и есть, чтобы шкодить... А она должна была знать... За все я тебя простил... За смелость, что не побоялся со мною связываться. Таких людей, сы­нок, мало на свете... Или, может, не знал, что это такое?

— Знал, — искренне ответил зять.

— Ну вот. Может, я полюбил бы тебя, если бы не виделись мы сегодня первый и последний раз... В конце концов, если все обойдется только, можешь приехать... Один.

— Один не приеду.

— Оно и лучше, — согласился пан. — Это вам только повредит. Потому что я смертник.

— Почему?

— Не родился еще человек, который меня голыми руками взял бы. Да и потом... расстрелянным быть — это еще ничего. Но меня за богохульство могут в Соловки отправить... к церковным кры­сам. А я лучше со змеями и аспидами сидел бы. Потому хватит мелкопоместным мой хлеб задаром есть... Пускай вместе со мною льют кровь. Я не в Соловках умру. Я умру тут. На моей земле, в моих стенах. Ступай. Передай дочке мое благословение.

Молодые уехали. А пан Данила начал укреплять Вежу. Вокруг башни, в стороне от дворца, день и ночь насыпали валы, втаскива­ли пушки на стены, под натужный крик катили бочки с порохом. В башню переносили любимые картины пана, античную бронзу, античный мрамор. Под дворец тайно подвели фитили, чтобы, в случае чего, поднять его в воздух вместе с гостями, которые, ко­нечно же, разместятся в нем во время осады. Пан не хотел никому отдавать своего чуда. А по ночам он, вместе с ближайшими друзьями, которые захотели погибнуть вместе с ним, предавался, будто с цепи сорвавшись, самому неудержимому разгулу, словно хотел растратить, извести, до дна расплескать себя.

Лились столетние меды. Стреляли пробки. Пили сект из самых лучших, паутиной затканных бутылок. Извивались танцовщицы. Он сидел среди шума, музыки, поцелуев и молча пил, молча нес бремя своих страстей, как последний римлянин.

Он знал: смерть могла прийти каждое утро.

Он не сожалел об этом.

...Сына отправили в Загорщину и, закончив все, стали ждать.

Это сделали в мае, а в июне Наполеон перешел Неман. Загор­ским не было кому заниматься, как и всей приднепровской зем­лей, отданной, в который уже раз, врагу.

— Что ж, — обратился к друзьям Загорский, — гуляйте. При­говор пошел на обжалование.