Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 222)

...Еще не начинало светать, но на востоке загорелась уже ян­тарно-желтая, холодная лента зари. Люди переступали с ноги на ногу, скрипел под поршнями снег.

Мужики знали: пока на их стороне ночь и факелы, их табор создает впечатление более страшного и большого, нежели в самом деле. День, который вот-вот должен был разгореться над деревней, словно разденет их, покажет солдатам обыкновенных замерзших людей, очень уставших и голодных.

Внезапно над толпой, над солдатами прозвучал бешеный, дрожащий от восторга крик Марты. Она билась в руках у солдат, изгибалась, указывала рукою куда-то на крутой склон. Глаза женщины горели разъяренностью и безумством.

— Смотрите! Смот-ри-и-те!

На склоне, на верхнем его срезе, на желтом фоне зари двигался силуэт.

— Всадник! Белый Всадник! Белый Всадник!

Конь словно расстилался в воздухе, с востока приближаясь к деревне. Солдаты не видели его за стеною лип. Но всем, кто в не­решительности стоял на деревенской улице, он был виден хорошо.

И каждый, даже тот, кто верил в сказки, с радостью подумал: вот он. Вот он, тот единственный повод, который может прогнать оцепенение. И надо воспользоваться им, иначе день — и еще две роты, которые идут где-то по дороге, и расправа, и каторга. Только отогнать их, хоть бы на минуту, чтобы потом добыть настоящую волю, и знать, правда ли это, и разойтись, чтобы рассказать всем и чтобы потом восстали все, а не только две деревни.

Крик Марты словно разрушил молчание. Женщина вырвалась из солдатских рук, сделала несколько шагов и упала на колени в снег, протягивая руки к светлому видению.

Бессвязный бешеный крик словно вскинул каждого. Это было спасение, возможно, настоящая воля.

И, наливаясь кровью, Корчак крикнул:

— Он с нами, хлопцы! Хлопцы, он явился! Вперед!

Крик пьянил. Поднялись вверх дубины и вилы, косы и длинные топоры вязыничских. Поршни начали топтать снег.

Всадник уже исчезал, проваливаясь в овраг, но сейчас мужикам в нем не было надобности.

Разинутые рычанием рты, усы, распахнутые на грудях сорочки, белые свитки, блеск стали, огонь факелов, крик — все слилось воедино, в лаву, катившуюся на солдат.

Покивач вырвался от солдат, бросился к Марте, поднимая ее. Потом вздел вверх руки.

— Хлопцы! Бей их!

Лава приближалась к схваченным и солдатам с невероятной стремительной скоростью.

Именно в этот момент разорвал воздух беспорядочный редкий залп. Покивач качнулся и, словно переломившись, упал навзничь в снег. Упал еще кто-то, еще, еще.

Но было поздно. Рты, дубины, острые жала кос, редкие хлоп­ки мужичьих выстрелов, свитки, сталь, башмаки, желтые, как мед и лен, растрепанные волосы — вся страшная лава, извергающая крик, насунулась, смела, погнала солдатскую цепь.

Лава была ужасающей. И не хватало уж времени перезарядить ружья, и оставалось только одно: спасаться, прыгать через ограду, бежать по погосту, прячась за церковные стены, ощущать спиною горячее дыхание толпы и хруст кос, когда они влезали в живую плоть, бросать ружья, бежать к речушке, проваливаться на синем льду, плыть, исчезать в пуще.

Алесь стоял на опустевшем поле битвы. Он оглядывался: ага... вон человеческое лицо в двери... и еще... и еще одно.

— Идите сюда, — властно повелел он

Божкая, приблизился старик.

— Боже! Боже! Что что теперь будет?

— Ничего не будет. Зови людей. Какая тут самая чистая хата?

— Не знаю, — схитрил дед.

— Боишься? — грустно спросил Алесь. — Ничего. Ну-ка, идите сюда.

Подошло еще несколько человек горипятичских,

— Вот что, — обратился к ним Алесь. — Никому ничего не будет. Только помогите мне. Подберите всех раненых: и солдат на кладбище, и мужиков на улице. Несите их в ту хату... Не хитри, дед, твоя хата.

Лишь теперь он понял, какой глупостью было скакать сюда. Он так ничего и не придумал за дорогу. Надеялся, что на месте все решится.

Решилось, к сожалению, без него. Разумнее всего было бы ему оставить эту деревню и непознанным уехать обратно. Люди не задержатся здесь, он знал. Но Загорский написал Исленьеву. Он знал, что где-то тут Когуты, что сейчас он, Алесь, остается един­ственной защитой этих людей от рассвирепевшей солдатни, так как при нем постыдятся истязать и не оставить всего без судеб­ного рассмотрения.

И еще: раненые стонали вокруг на снегу, и это было ужасно, и здесь никто, кроме знахарок, не мог им помочь.

— Сносите, сносите, — подгонял Алесь.

Следовало спешить. Рассвирепевшие от погони люди могли вернуться и — кто знает — могли попытаться сорвать свой гнев на недобитых. Грустно, когда убьют и тебя, но кто поможет ране­ным. А он все-таки слушал лекции и на медицинском факультете.

— Заведи коня куда-нибудь в гумно, — попросил старика Алесь. — Если выйду живой — я тебе за него отплачу.

Когда вооруженные люди, взволнованные и покрасневшие, опять затопили улицы, раненых там уже не было.

Корчак, дрожа ноздрями от возбуждения, ходил всюду и спра­шивал лишь одно: «Где Покивач?» Кто-то указал ему на хату, в которую снесли людей.

В большущей пятистенной хате раненые лежали на скамьях, на столе, прямо на полу.

Загорский с закатанными рукавами и окровавленными выше запястий руками накладывал гиппократову шапку на голову од­ного из горипятичских. Тот жалобно стонал, и ему со всех углов отвечали по-детски слабые или басовитые стоны.

— Ребята, добейте, ребята, добейте меня, — почти плакал с перепуга и от боли молодой белокурый солдатик в углу.

— Молчи, — со злостью бросил ему Алесь. — Рана в руку, то рассиропился, вояка. Через неделю жрать той рукою сам будешь.

Грубость сделала свое. Солдатик перестал умолять и только дрожал.

— А ты терпи, терпи, — говорил Алесь горипятичскому. — По крайней мере, теперь знаешь, как порох пахнет.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял голову и встре­тился с дремучими глазами Корчака.

— Это ты скакал? — спросил Корчак.

— Я. А что, не вовремя? — Глаза Алеся смотрели спокойно.

— Зачем?

— Хотел как-нибудь остановить все это.

— Зачем?

Алесь улыбнулся.

— Время не то. Манифеста в церквях нет. Можешь поверить мне. Поэтому я и освободил своих не так, как он.

Глаза Корчака следили за Алесем пристально и гневно.

— Со временем ты это поймешь, Корчак, — сказал Алесь.

Лютая ирония была в складке губ Корчака.

— И не боишься, что убьем?

Алесь показал белые зубы и не отвел взора.

— Даже последние убийцы не убивают попа с дарами и лекаря.

— А если все же?

— Ну и становись ниже последнего бандюги, — и Алесь, поте­ряв всякий интерес к Корчаку, перешел к следующему раненому.

Корчак не знал, какое напряжение владеет сейчас этим моло­дым человеком. Корчака душил гнев. Этот, с красивыми серыми глазами, не обращал внимания на смерть, стоявшую перед ним. Корчак разъяренно сделал шаг и встал между Алесем и окном, затенив Загорскому.

— Ну-ка, отступись, — рыкнул вдруг Алесь, вскидывая голову.

Корчак невольно отступил, а когда потом спохватился, было поздно.

— Бумажки захотелось? — жестко спросил Алесь. — Знаешь, где бы ты оказался со своей бумажной волей? Смотри. — Его рука повела по лежащим. — Вон... вон... вон... Трое убитых мужиков, шесть убитых солдат, двенадцать раненых из-за г... бумажки... Ступай, ступай, ищи свою бумажку, бутылка темная.

Корчак обвел глазами стонущих. Убитые — вон, у двери. Двое горипятичских, так как не видел их среди своих. А вон то солда­ты. Ранены тоже солдаты. Но вон один легкораненый из деревни Ходанского. Морщится, встает на ноги. А там трое раненых из его лесных хлопцев.