Владимир Короткевич – Колосья под серпом твоим (страница 190)

На мгновение Юльян почувствовал на коленях знакомую тя­жесть, ощутил, как левая рука лежит на граненом стволе, а правая ощупывает привычный пудовый приклад, оплетенный врезанной а дерево и расплющенной — для красоты — медной проволокой — сам расплющил ее молотком когда-то на гуменнике. Был, помнится, ясный майский вечер.

Юльян встряхнул головою. Очень широкий, но красивый рот сжался. Чего было жалеть, если ружья нет.

Всадники догнали повозку.

— Ты что ж это, хлоп? — люто спросил бешеный.

Тот, который прискакал позже, остановил коней Стефана, не­сколько человек соскочили на землю и вытащили Стефана с по­возки.

— Зачем говорил? — спросил синий.

— Закон, барин, — просто ответил Стефан.

— А я вот тебе покажу закон... Законники... Правды присталь­но захотелось.

Стефана начали избивать. Сначала кулаками и корбачами. По­том, свалив, сапогами. Пыль стояла над дорогой. Хакали, колотили, метили ударами в голову, которую Стефан закрыл руками, в грудь, в живот, к которому он подтягивал и не мог подтянуть колени.

Стефан не кричал. Кроткое лицо, когда ударом перебрасывали с бока на спину, смотрело сквозь струи крови недоуменными, но достойными глазами.

Сильные челюсти Юльяна ходили. Он сначала думал, что обой­дется двумя-тремя толчками, но минуты шли, и он вдруг понял, что Стефана убивают.

— Давай, хлопцы, давай, — кричал бешеный. — Еще пока «гуп». Кончай, когда «чвяк» будет.

Юльяна держали два человека. Он начал вертеться на повозке.

— Как бьете? — кричал бешеный. — Ну-ка, на оглоблю его да по почкам его... По почкам!

Два завешенных вскинули Стефана низом живота на оглоблю повозки.

Бешеные глаза поверх повязки смотрели весело. Бешеный вскинул саблю вместе с ножнами и — плашмя — ударил...

Юльян вырвался. Навернул одному под нижнюю челюсть, и тот как юркнул с повозки. Испуганные кони рванулись, и заднее колесо с хрустом переехало сброшенному руку. Тот заскулил, за­стонал. Яростная радость залила сердце Лопаты. Он ударил ногою второго. В пах. Шлепнулся на дорогу и тот.

На крик синий вскинул медвежеватые глаза. Юльян рывком наполовину оторвал с планки оглоблю.

Глаза Юльяна и синего встретились. И в этот момент ветерок отклонил с лица синего муслиновое покрывало. Юльян на какое-то мгновение увидел жесткие губы Тодора Таркайлы и понял: это конец.

Тодор достал из-за пояса пистолеты.

— Тарка... — начал Юльян.

Два выстрела слились в один. Юльян Лопата, стоя на повозке, покачнулся и, странно загребая воздух руками, словно шел купаться по неровному дну, упал на Стефана.

— ...ла, — закончил он.

Он был убит наповал.

Кони помчались по дороге. Бешеный вдогонку выстрелил в Стефана... Потом всадники поскакали по полю в сторону лесного острова.

Последняя пуля попала в бутыль, предназначенную для людей которые завтра должны были начать рыть колодец на усадьбе Когутов.

Кони летели как на слом головы. Потом, утомившись, пошли поступью. Крови нигде, кроме соломы, не было видно, и каждо­му, кто встречался с повозкой, казалось, что это едут с ярмарки смертельно пьяные.

Под колеса капала водка из пробитой бутылки.

...Алесь привез доктора, когда Стефан был еще без сознания (пришел в себя он только на третий день), и, только раз, на мгно­вение раскрыв осовевшие глаза, промолвил не своим голосом:

— «Ку-га».

Доктор осматривал избитого. Алесь сидел во дворе, на бревнах, и слушал причитания Марты:

— Закурить у тебя нет? — спросил он.

Марту следовало как-то отвлечь от этого страшного вопля, и он, некурящий, не нашел ничего лучшего. Пока Марта пошла за табаком, пока натерла его, пока принесла и почистила забытую, на второй день после свадьбы брошенную батькой Когутом трубку, она действительно успокоилась.

Сплевывая надоедливую слюну, Алесь слушал, как она, Марта, увидела коней, которые сами остановились у ворот, как подумала было, что муж и Юльян напились, нахлестались, как жабы грязи, как с места бросилась ругать и как лишь потом увидела кровь.

— Поршники ж купил, — убивалась Марта. — А какие краси­венькие, какие ладненькие!

Малая Рогнеда, на которую никто не обращал внимания, само­вольно обула их и сейчас топала перед Алесем, ожидая, видимо, что заметит и похвалит.

— Кровь, — бросил Алесь.

— О-ой, что той кровищи было! Ой-ой!

— Кровь, — повторил Алесь. — Кровь они принесли сюда. Ни­когда у нас так, завешенные, не убивали... Ну что ж, будут иметь кровь.

Когда вышел доктор, Алесь отвел его в сторону.

— Боюсь, он не жилец, князь. Сломали три ребра, пробили го­лову. Легкое сотрясение мозга. Несколько кровоизлияний внутрь. Но не это самое главное... Боюсь, что ему отбили одну почку. Так что это вопрос времени.

— Он мне брат, господин доктор.

— Я слышал. Но вы ошибаетесь, если считаете, что я делаю разницу между князем и мужиком. Я — доктор. Присяга, князь. Рота... Должен был бы лечить даже тех, которые это совершили, хотя мне это было бы трудно.

— Какие-нибудь хорошие лекарства?

— Оттянут время... А наконец — кто знает? Может, и излечить­ся. Он здоровый. Другой умер бы, не доехав и до дома.

Алесь привез из губернии еще двух докторов. Сделано было все, но никто не обещал излечения.

Загорский, когда Стефан пришел в себя, спрашивал у него, не узнал ли он кого-нибудь из нападавших.

— Что вы, — сказал Стефан. — Я и понять не успел, что слу­чилось...

Алесь мучительно думал, как же отыскать, как отомстить. И внезапно услышал странное:

— Ты не беспокойся, братец, — продолжил Стефан. — Что уж тебе. Брось. Все христиане.

Это было так неожиданно, что Алесь понял: Стефан ни на ми­нуту не сомневается в том, что его ожидает.

Он не знал только одного. Как раз когда он ездил в Могилев, за доктором, Стефан смотрел на Рогнеду, которая топала по полу все в тех же поршниках. И вдруг позвал Кондрата.

— Затвори дверь, — попросил он.

Стефан лежал в светлице, на той кровати, где стлали гостям. Обычно к гостю, который после ужина уже засыпал, приходили сначала Марта, а потом Яня и приносили последнюю рюмку круп­ника.

— Выпей, гостьюшка, последнюю да и спи! Обидь себя, чтобы дома не обижать.

Гость улыбался, выпивал, целовал госпожу дома в щеку и за­сыпал с мыслью, что дом придерживается обычая, что это хоро­ший дом.

Сейчас кто-то должен был поднести рюмку и ему. Стефан чув­ствовал приближение этой госпожи. Станет ли силы в ответ на ее поцелуй улыбнуться? Надо, чтобы хватило.

— Что ты, братец? — спросил Кондрат.

— Обещай, что ей всегда будут и поршни, и сапожки. Что дру­гим детям, то и ей.

— Обижаешь, Стефан, — сказал Кондрат. — На том стоим... Да ты брось. Вылечишься.

— То ты, Кондратка, слушай. Побожись, что все забудешь, если вылечусь.

— Во имя Бога, — неохотно пообещал Кондрат.

— Если вылечусь — я прощу их, — заявил Стефан. — Батька у нее будет, а это главное. Мы — христиане.

Малышка топала по полу. Поршни на ножках были как радуга.

— Но если умру — нет им моего прощения.